Девушка-комбайнер спала возле комбайна на полотне, которым прикрывается хедер. Лицо ее было печальным и заплаканным, словно она и во сне переживала свой неудачный выезд. Разбуженная стуком колес, она торопливо вскочила и, отвернувшись, посмотрелась в зеркальце.
Петр Степанович заправил болт, ключом завернул гайку доотказа. Потом осмотрел комбайн — режущие зубья, барабан, веялку, соломотряс, подкрутил гайки на шкивах. Работал он неторопливо и с такой уверенностью, точно всю жизнь занимался этим делом.
Пока Петр Степанович возился у комбайна, взошло солнце, позолотило теплыми лучами спелые колосья, согнало с них редкие капельки росы. Оно было ласковым, раннее утреннее солнце, но Арсей косился на него, как на неприятеля. Он ходил вокруг комбайна, заглядывал в пазы, трогал колеса, и все это для того, чтобы не стоять на месте, легче скоротать томительное и нудное ожидание.
Наконец Петр Степанович подал сигнал. Тракторист сел за руль, девушка стала к штурвалу, и комбайн тронулся. Засвиристели резцы, загудел барабан, в бункер полилось свежее ядреное зерно. Петр Степанович шел за комбайном. Из карманов его пиджака торчали запасные болты. За ним шли Арсей, Денис и Недочет. Все сурово молчали.
На третьем круге Петр Степанович остановил комбайн, передал девушке запасные болты и, тяжело шагая, пошел по стерне в бригаду. Арсей подал руку Бородиной.
— Извините, Аня.
Девушка зарделась:
— Что вы, не стоит… Я виновата, что недоглядела.
— Сами видите — горячка, — продолжал Арсей. — Деликатничать не приходится. Не замечаешь, как с языка срывается.
Дрогнув громоздким корпусом, комбайн снова тронулся, точно причудливый корабль, поплыл в золотом разливе. За ним потащилась подвода-бестарка. В ней сидел Дмитрий Медведев и руками разгребал сыпавшуюся пшеницу. Соломотряс выбрасывал в сторону кучки обмолоченной соломы.
Арсей, Денис и Недочет долго смотрели вслед удаляющемуся комбайну. Каждый, сам себе не сознаваясь в этом, с опаской ждал, что вот он снова станет, врежется в землю зубчатыми колесами, застынет на месте. Но комбайн все шел и шел — терялся, таял в чистом солнечном пространстве гул трактора, все ниже и ниже опускалась за пшеничный вал девушка в голубой косынке.
25
Колхоз «Борьба» передал на время уборки Зеленой Балке молотилку с конным приводом. Ее установили на току первой бригады. Во второй бригаде работала собственная конная молотилка, налаженная кузнецами. Восемь лошадей сняли с подвозки снопов и перебросили на молотьбу.
Арсей проверил установку молотилок в первой бригаде и напрямик шел ко второму току. На пути его остановила Евдокия.
— Что я тебя хотела спросить, — сказала она. — Молотьбу-то завтра, что ли, начинаем!?
— Завтра начнем, — ответил Арсей. — А что?
— Так. Интересуюсь. Чай, я тут не посторонняя.
Арсей заметил, что невестка похудела, как-то поблекла, потеряла былую свежесть и выглядела уставшей. Под глазами темнела опухоль.
— Я вот что хотела тебе сказать, — проговорила Евдокия, не понимая, отчего так пристально смотрит на нее деверь. — Бабы ноют. Хлеба нового просят.
— Немножко потерпеть придется, — сказал Арсей. — Вот отправим на ссыпной пункт обоз и дадим авансом.
— А когда отправишь?
— Думаю, послезавтра.
— А раньше нельзя?
— Что?
— Аванс выдать?
— А ты что, не знаешь порядка?
— Знаю.
— Чего ж ты тогда спрашиваешь?..
С несвойственным ей смущением Евдокия теребила фартук в руках.
— Я-то знаю, — сказала она. — А вот бабы не возьмут себе этого в толк. Все бубнят и бубнят. «Хоть по пять килограммчиков», — говорят.
— Этого делать нельзя.
— Я им то же самое говорила. Разъясняла: сперва надо перед государством долг выполнить, а потом уж о себе заботиться.
Арсей медленно сворачивал папиросу. Тело ныло от усталости. Хотелось постоять неподвижно, хоть немного забыться.
— А они все не понимают, — гудела рядом Евдокия. — И все жмутся, все ноют. И прогнали меня к тебе. «Иди, — говорят, — проси председателя, он твой родственник, послушается…»
Слово «родственник» кольнуло в сердце. В последнее время он совсем отбился от дому. Люди живут семьями, вместе, сообща строят свое счастье. А он? Даже о матери забыл. Она уже не упрекает его, не ждет от него теплых слов, сыновней ласки. Недочет, чужой человек, и тот больше о ней думает, лучше заботится…
— А может, и вправду можно? Завтра бы пшеничных лепешек напекли. Может, разрешишь килограммчиков по пять на душу?
Что ж мать? Она ведь видит. Она видит, что он не сидит без дела, что у него хлопот по горло. Да и что такое его семья? Разве колхоз не стал его семьей? Разве бурная, горячая жизнь коллектива не приносит ему сладкого удовлетворения?.. Но все же, как можно забыть о матери? Как можно жить с ней рядом и неделями не видеть ее ласковых глаз?