Полагая, что председатель не может решиться, Евдокия усилила нажим:
— А и в самом деле!.. Ведь никто не узнает! Хочется-то свежего хлебца!
Огонь папиросы ожег пальцы. Боль вывела из задумчивости. Арсей бросил окурок, затоптал его в землю. «Странно, как я стал забываться. Отчего это может быть?..» — с беспокойством подумал он.
Евдокия с надеждой смотрела на Арсея, и в глазах ее плясали озорные огоньки. Арсей дружески обнял ее, почувствовав к ней внезапную нежность.
— Знаешь, что я тебе скажу, Евдокия Захаровна? — сказал он с нескрываемой горечью. — Я, должно быть, самый плохой сын у матери.
— Это известно, — сказала Евдокия. — Только ты мне зубы не заговаривай. Скажи ясно — разрешишь или не разрешишь?
— Что разрешать? — спросил Арсей. — Ты про что?
— Вот чорт! — обозлилась Евдокия. — Я ему битый час одно и то же говорю, а он — ноль внимания.
— Ты не злись. Скажи толком, что тебе нужно?
— Хлеб нужен!
— Какой хлеб?
— Возьмите его, родимого! — возмутилась Евдокия. — Какой хлеб! Да известно какой — новый, свежий! Первого урожая на свободной земле! Разрешишь или не разрешишь по пять килограммов на душу?
— Ах, ты все о том же! — протянул Арсей. — Нет, не разрешаю.
— Так бы и сказал. А то морочит мне голову… — Она поправила на голове платок и повелительно сказала: — Пойдем.
— Куда?
— К бабам. Сам скажешь, что не разрешаешь. Мне не поверят.
Они пошли рядом. Сумерки сгущались. Окутанные вечерней дымкой, навстречу выплывали длинные крестообразные копны. Под ногами шуршала жесткая стерня.
— А ты сама-то как думаешь? — спросил Арсей Евдокию.
Она живо обернулась, но ответила все так же ворчливо и холодно:
— Думаю, ничего бы не стряслось. Сто-двести пудов каких-нибудь…
— Значит, для тебя сто пудов дороже чести?
— При чем тут честь?
— Как же? Ты хочешь, чтобы мы изменили своему слову. Ведь ты сама говорила — первые центнеры государству. Помнишь?
— Ну, помню.
— А теперь что предлагаешь? Выходит, наше слово ни гроша не стоит? Так, что ли? Государство не обеднеет, это так, но перед государством полагается быть честным. Дал слово — выполни. От тебя и от твоих подружек что-то единоличниками начинает попахивать.
Эти слова сразили Евдокию.
— Да я разве что? — упавшим голосом сказала она. — Это ж все бабы — гудят, ноют… И потом — сто пудов каких-нибудь.
— Дело не в количестве, — сказал Арсей. — Раз можно сто, почему ж нельзя тысячу? Нет, нет, нехорошо. Напрасно решили запачкать свою совесть. Да и паек на эти дни ведь увеличили. Так что и с этой стороны — никаких оснований…
Из-за копны неожиданно вынырнул Денис.
— Наконец-то, нашел! — сказал он, пристраиваясь рядом с Арсеем. — Надо тебе командный пункт установить и часы для бригадиров назначить.
— Мой командный пункт в первой бригаде, — сказал Арсей. — Я там работаю. Об этом всем известно.
— А может быть, тебе изменить порядок? — посоветовал Денис. — Может быть, кончить самому косить и почаще бывать в других бригадах? Смотреть, контролировать, руководить.
— Ты так думаешь?
— Я уверен, что так нужно, — сказал Денис, сделав вид, что не заметил обидно-снисходительного тона Арсея. — Председатель должен бывать повсюду. А теперь, когда начинается молотьба, вывозка хлеба, — тем более. А ты сейчас, при таком порядке, не в состоянии этого делать. И вообще… мне не нравится такой порядок. Председатель и его заместитель работают в одной бригаде, с утра до вечера махают косами, как будто ничто другое их не касается.
Арсей и сам чувствовал, что, работая рядовым, он не может контролировать, как раньше, все бригады, не в состоянии помогать им на месте немедленно. Почему же он не изменил этот порядок? В первый день он хотел своим примером увлечь косарей, поднять у них дух, дать такую норму выработки, по которой бы потом равнялись. И он достиг цели. Недочет и он в первый день вышли первыми в соревновании и выполнили по три нормы. Другие косари дали по две и две с половиной. На следующий день косарей с тремя нормами было более половины. Задача, которую Арсей поставил перед собой, была решена. Но он продолжал работать. Он чувствовал, что дела в колхозе требуют его постоянного внимания, но оставить косу не мог. Что же мешало? Ложное самолюбие, ложный стыд. А вдруг люди не поймут, подумают, что он оставил работу в бригаде потому, что устал, выдохся.