— Прошу любить и жаловать, — сказал он. — Учительница вашей школы. Пока — единственная.
Девушка протянула Арсею маленькую ручку и робко сказала:
— Нина Семеновна Громова. Очень рада…
Арсею что-то не понравилось в ней — то ли ее острое веснущатое лицо, то ли робость. Он пожалел, что потерял много драгоценного времени в этом отделе, и был искренне рад, когда утомительное свидание кончилось.
Вечером в кабинете Потапова собрались члены бюро райкома партии. Все подробно расспрашивали Арсея о положении в колхозе, каждую его просьбу обсуждали со всех сторон. Было решено выделить Зеленой Балке долгосрочные строительные кредиты, семенную ссуду и принято предложение райкома комсомола о шефстве.
Константин Петропавловский сообщил, что «ввел председателя колхоза в новейшую систему народного образования» и, кроме того, обеспечил Зеленую Балку педагогическими кадрами в размере двадцати пяти процентов потребности первой очереди.
— А сколько ж это будет, — спросил Потапов, — если эти проценты перевести на людей?
Петропавловский протер очки, посмотрел в блокнот.
— Пока одна учительница, товарищи! — сказал он. — Но я надеюсь…
Арсею так и не удалось узнать, на что надеялся заведующий районо: дружный смех оборвал строгую речь докладчика. Арсей тоже смеялся, и Константин Петропавловский теперь не казался ему похожим на маститого ученого.
На следующий день секретарь райкома показал Арсею телеграмму.
«Ваш номер сто сорок восемь разрешаем», — прочитал Арсей.
— Будем считать, что лес у вас уже есть, товарищ Быланин, — сказал Потапов, видя, что председатель колхоза не понимает загадочных слов телеграммы. — Это из обкома партии. Просьба о выделении вам в Казенном лесу участка удовлетворена.
9
Кузнец выглядел скрытным и угрюмым. Он мало говорил, сторонился шумных компаний. На лице его, густо заросшем черными волосами, никогда не отражалось душевное волнение. Казалось, ему не были доступны мирские переживания.
Но так только казалось. На самом деле у него была отзывчивая душа. Так же как все, он радовался, так же страдал. И только умение скрывать свои переживания делало его непохожим на многих.
Весь день кузнец был задумчив, рассеян, ни с того, ни с сего вдруг хмурился. Разговоре председателем о восстановлении кузни расстроил его. Дарья Филимоновна, простоватая, добродушная жена его, не раз озабоченно поглядывала на мужа. В этот день он определенно не нравился ей. Она, как думалось ей, догадывалась, что его беспокоило. Это и ее угнетало не меньше. И пора бы кончить с неопределенностью. Уже стыдно было смотреть людям в глаза. Что только она не придумывала, желая доказать, что ничего не случилось. Но ведь у людей есть тоже головы, и у многих не хуже, чем у нее, Дарьи Филимоновны. Да и зачем затягивать? Застарелую болезнь труднее вылечить. И, рассудив так, Дарья Филимоновна твердо решила не откладывать дела в долгий ящик.
Улучив момент, когда муж присел на пенек покурить, Дарья Филимоновна обратилась к нему с такой речью:
— Вот хмуришься, хмуришься, Петр Степаныч, а хмуриться-то вовсе и нечего. А взамен того, чтоб хмуриться, надо бы сказать свое твердое отцовское слово, и все тут. Пора уж кончить нянчиться и тетешкаться, не то скоро пройти по селу стыдно будет.
— О чем ты, мать? — глухо спросил кузнец.
— Брось притворство, Петр Степаныч. Будто уж и не знаешь, о чем? Все о том же — об Ульяне. Куда ж такое годится? По всему селу — грязные слухи. Муж он ей или не муж? И что она такое вытворяет? Сама сбежала, а винит кого-то.
— Куда сбежала-то? — возразил кузнец. — К партизанам сбежала. А он при немцах остался. Понимать надо!..
— Да уж понимаем, не лыком шиты… Конечно, к партизанам. А если бы не к ним, я первая бы выдрала ей косы… Ведь от больного сбежала-то, от больного. Сама я за ним ухаживала, видела. День и ночь человек в горячке бился, места не находил. Думала, богу душу отдаст…
Дарья Филимоновна вытаскивала из куреня ветхую одежонку и развешивала на жердях сушить. Когда она скрывалась за дверью, кузнец думал над ее словами, и они казались ему убедительными и разумными. Но стоило ей возвратиться и снова пустить в него пулеметную очередь, в нем поднималось желание возражать, спорить. Он колебался, не спешил решать, чью принять сторону. Такие дела он считал деликатными и надеялся, что само собой распутается. Во всяком случае, он полагался на здравый смысл дочери и ее мужа, которых считал серьезными людьми. Но теперь этот разговор был неприятен. До каких пор так будет тянуться? К чему это приведет? Не лучше ли, в самом деле, предупредить болезнь, не дав ей развиться?