Она одно мгновенье ласково смотрела на старика. Но вдруг ее лицо снова приняло суровое, почти враждебное выражение.
— А ты что там прячешься? — крикнула она, приподнимаясь. — Настя, тебе говорю.
Из-за спины деда Макара выглянуло круглое, розовое лицо Насти Огарковой.
— Ты что хоронишься? — строго допрашивала Евдокия. — Или мы не знаем, что у тебя есть? Мало ты у немцев хлеба натаскала? Горсточкой да горсточкой, да так, смотри, и пудов двадцать…
— Что ты — двадцать! — взмолилась Настя. — И пяти не будет. Разве в гамане много унесешь?
— В гамане да в кармане — и полон закром в чулане, — скороговоркой проговорила Евдокия. — Сколько даешь?
Настя записала два мешка пшеницы и мешок проса. Она поклялась, что это все ее богатство, но ей мало кто поверил. Демьян Куторга записал пять пудов пшеницы и три пуда проса. Он назвал эти цифры громко, с явным желанием, чтобы все слышали. Ответом была хлесткая реплика, брошенная от реки, где уже сумерки скрывали лица:
— Немало весят немецкие трудодни!
Смех вспыхнул, как сухой порох на огне. Ульяну эти слова и дружный смех тяжелым камнем придавили к земле. Она взглянула на побелевшее лицо мужа: долго еще придется ему сносить насмешки.
Собрание закончилось поздно ночью. Последними уходили Недочет и Терентий Толкунов.
— Вот что, Терентий Данилыч, — сказал Недочет. — Завтра приступай амбар строить. Ребят отбери хороших. Топоры и пилы попросишь у людей — список у Куторги.
— А лес?
— Лес — в лесу, Терентий Данилыч.
— А без разрешения можно? Лес-то казенный, Иван Иваныч?
Недочет и сам это хорошо знал, но он был уверен, что государство не откажет колхозу в помощи. И потому старик не видел ничего дурного в том, чтобы сейчас же свалить десятка два дубков.
— Пускай так, — согласился Терентий. — А на чем возить будем? До лесу-то, поди, три километра будет.
Недочет задумался.
— Это загадка… — проговорил он и взял плотника за рукав. — А ну, Тереша, пойдем к Степанычу… Вместе потолкуем.
Они свернули к куреню кузнеца и, подойдя ближе, услышали ворчливый голос Дарьи Филимоновны, распекавшей мужа за то, что он, простофиля, ни зерна себе не оставил.
Недочет и Терентий Толкунов сделали вид, что ничего не слышали.
— Петр Степаныч, — обратился старик к кузнецу, — мы к тебе вот с каким делом. Надобно амбар строить — зерно хранить негде. Дубки возьмем в Казенном лесу — государство все одно выделит нам делянку на восстановление. Крышу соберем из кусков железа, что от пожара осталось. Хватит?
— Хватит, — ответил кузнец.
— Вот так… Что ж еще?
— Как дубки из лесу переправить? — напомнил Терентий.
— Да, да, — согласился Недочет. — Вот какой вопрос, кошки дери его: на чем дубки возить? Лошадей пока что нету. В районе машины просить — долгое дело. Да и есть ли они там сейчас, машины?
Кузнец сидел на пеньке и, пыхтя самокруткой, устало смотрел в землю.
— Это не бог весть какая штука, — сказал он, не поднимая головы. — Связать дубки по десятку и спустить в речку — сами доплывут.
— Верно, верно! — обрадовался Недочет. — А тут, у села, мы их, дубки-то, цап-царап — и на берег!
— Тут их поймать ничего не стоит, — сказал Терентий. — Сами в сваях моста застрянут…
Недочет хлопнул себя по коленям ладонями.
— Все ясно, друзья! — Он дотронулся до плеча Толкунова. — Ты, Терентий Данилыч, отберешь молодцов, какие понравятся, и завтра чуть свет — айда в лес! Рубите дубки, очищайте от сучьев, вяжите и сплавляйте на воду. — Он обернулся к Шорину. — А тебя, Петр Степаныч, прошу поискать жесть для крыши и другое, что нужно, — по твоей железной части. А я ребяток настрополю ямы под стояны копать…
Так работал Недочет, пока Арсей Быланин был в районе. Старик как бы помолодел на несколько лет и все делал старательно и добросовестно. Он не жалел своих сил ради людей, которые были для него родными, и ради колхоза, который заменил ему родной дом.
12
Плавно покачиваясь, трофейный «опель-капитан» мчится по неровному грейдеру. За ним тянется хвост серой пыли. Секретарь райкома партии Потапов сидит рядом с шофером — молодым безусым пареньком в военной гимнастерке. На груди шофера блестят медали. На заднем сиденье дремлют Михаил Туманов и Арсей Быланин.
Едут молча. Должно быть, все уже переговорено за длинную дорогу, которая связывает Зеленую Балку с районным центром. По сторонам тянутся бесконечные поля, заросшие бурьяном. Мимо лениво проходят телеграфные столбы с обвисшими проводами. Провода звенят, но гул мотора да свист ветра заглушают все звуки. На обочинах дороги — обожженные остовы автомобилей, металлические глыбы взорванной брони, — следы бесславного бегства гитлеровских оккупантов.