На дворе за куренем послышались шаги. Потом открылась дверь, и на пороге, в облаке лунного света, появился Арсей.
— Иван Иваныч? — услышал старик вкрадчивый шопот. — Ты дома?
Недочет отозвался, пригласил Арсея войти. Арсей закрыл за собой плетеную дверь. Несколько секунд он стоял молча, прислушиваясь к глухим шорохам ночи, затем, нащупав свободное место, опустился на солому.
Недочет хорошо знал Арсея. По внешнему виду, по голосу он безошибочно мог определить его настроение. И теперь по долгому тягостному молчанию старик понял: с председателем творится что-то неладное. Но он не стал ни о чем расспрашивать, надеясь, что Арсей сам заговорит.
Арсей закурил, осветив тесный купол куреня.
— Надо бы Варвару отправить… — сказал он не то Недочету, не то самому себе.
— Куда отправить? — спросил Недочет.
— Не знаю куда… Есть же такие дома-больницы?.. — Он помолчал и потом решительно повторил: — Надо обязательно отправить. И как можно скорее. Может, человек вылечится.
«Уж не настращала ли его полоумная?» — подумал Недочет, пытаясь угадать, отчего дрожит глухой голос председателя.
Арсей прилег на солому.
— Накрыться чем-нибудь не найдется, Иван Иваныч?
Недочет укрыл Арсея пиджаком, под голову подложил стеганую фуфайку.
— Нездоровится, что ли?
— Нездоровится. Трясет. Наверно, лихорадка… Я у тебя заночую, Иван Иваныч. Не возражаешь?
— Милости просим, Арсей Васильич. И поскорей усни. Сон — лучшее лекарство от всех недугов. Утром здоровехонек будешь. Все, как рукой, снимет. Спи, а я посижу, табачку понюхаю.
Но Арсей не мог спать. Едва закрывал он глаза, как перед ним возникал образ Варвары.
— А что, Иван Иваныч, — сказал Арсей, — ежели я отпрошусь работать агрономом?
Недочет, прежде чем ответить, подумал.
— Не можешь ты этого сделать, Арсей Васильич, — сказал он убежденно. — Никак не можешь!
— Почему?
Старик опять подумал.
— Потому, что руководителем народ тебя поставил.
— Ну и что же? Люди поймут… Я добьюсь, чтобы меня райком послал работать по специальности. Что ты скажешь?
Недочет не спешил с ответом. Надо было сказать что-то сильное, что образумило бы молодого человека, вернуло бы его к сознанию своего долга.
— А ежели отпросишься, последним подлецом будешь.
— Что?.. Подлецом?.. Как это понимать?
— А как хочешь, так и понимай. Порядочный человек будет дорожить доверием людей.
Арсей приподнялся на локте.
— Иван Иваныч… — сказал он, и Недочет уловил в голосе Арсея волнение. — Я считаю тебя близким человеком, ценю больше всех твое слово. И потому хочу, чтобы ты меня понимал. Чтобы ты понял, как мне трудно. Очень трудно — словами не выразить. Не охвачу я все… Не охвачу… И, должно быть, не верю в себя…
— Люди в тебя верят, — остановил его Недочет. — А это больше, чем ты сам. Это — все!.. Потому что, ежели наши люди верят, они горы своротить могут. Что от тебя требуется? Быть честным и самому верить в народ. Все остальное придет. И тогда все будет так, как и надо тому быть.
Арсей снова лег навзничь, и Недочет заботливо укрыл его ватником.
— Твое дело людьми управлять и веру в них поддерживать, — продолжал Недочет. — И дело пойдет, поверь моему слову. Рука у тебя крепкая. И талант имеется, скажу прямо. Все налицо. Только не надо твердость терять…
Он понюхал табак, протянул табакерку Арсею.
— Хочешь, нюхни на сон грядущий.
Арсей отказался. Недочет прилег рядом, подложил под голову руки.
— Эх, Арсей Васильич, в большое время, дорогой мой, живем мы, скажу я тебе откровенно.
Арсей лежал с закрытыми глазами.
— Куда еще больше?.. Война, разруха…
Недочет будто не слышал слов молодого друга. Старик смотрел в темный потолок куреня, на котором, как в небе звезды, блестели капельки лунного света, и говорил, точно с самим собой:
— Большевистская партия руководила нами в эту войну. Без этого руководства погибли бы мы, все погибли бы, как пить дать!.. И, может быть, с храбростью, с доблестью, а сложили бы мы свои головушки; и кто знает, на сколько закатилось бы русское солнышко!..
Арсей пытался слушать Недочета, но усталость брала свое. Медленно погружался он в забытье, а ровный, певучий голос Недочета звучал, как далекий звон колокола:
— Я вот помню, прямо вижу какой была Зеленая Балка после первой мировой войны. Немца тогда в нашей деревне и в помине не было. И хатки целы были, а долго-долго не могли мы из нужды выкарабкаться. О колхозах тогда мы еще и не слыхали. Стало быть, каждый был сам по себе. Иной правдами и неправдами вырывался вперед, но таких случалось мало. Другой с трудом, кое-как перебивался с хлеба на корку — таких было много. Каждый сам по себе дрался с нуждой, и многих нужда одолевала. А теперь мы боремся не в одиночку. Теперь у нас коллектив. А это — великая сила! И вера в эту силу у крестьянина большая и справедливая. Не то что раньше. Раньше, сказать по чести, между нами по секрету, с трудом верилось — сомнение часто разбирало. Вот хоть взять меня грешного. Записался я, помню, в колхоз, а самому страшновато, непривычно. Все равно, что старую душу из тебя вынули, а новую, необжитую вставили, и ты не знаешь, в ладах ли будешь жить с этой новой душой. Вот так было… А теперь только лиходей не сознает, что без колхоза хлебнули бы мы горя, заклевала бы нас нужда поодиночке. Заклевала бы всех. А в колхозе мы и нужду, как самого немца, разобьем и поставим на колени. И опять зажиточной жизни добьемся. Еще лучше заживем, Арсей Васильич, так заживем, как не жили мы даже до войны!..