— Не знаю, — задумчиво сказал Арсей. — Но он как будто вел себя прилично. Красноармейцу жизнь спас.
— Какому красноармейцу?
— Разведчику, сибиряку. У него, у Куторги, документ об этом есть.
— Что за документ?
— Свидетельство самого красноармейца. Уже после освобождения красноармеец заезжал в Зеленую Балку поблагодарить Куторгу и выдал ему такую справку.
Несколько шагов они прошли молча.
— Следствие разберется, — сказал Потапов. — Виноват — будут судить, не виноват — оправдают. Тебе я говорю об этом для сведения. — Потапов набил трубку. — Как у вас с ним отношения? — вдруг спросил он, строго взглянув в лицо Арсею.
Арсей замялся.
— Да ничего вроде… — проговорил он, не решаясь рассказать о ссоре, в которой считал себя виновным. — Работаем…
— Он на тебя заявление подал. Пишет, что ты обругал его и чуть было не избил. Это, конечно, неправда?
— Нет, правда, Сергей Ильич, — сознался Арсей. — Обругал… И чуть было не избил…
Потапов сощурил глаза: это было признаком, что он недоволен.
— А я не верил, — сказал он. — Мне казалось, ты не способен на такие вещи.
— До белого каления довел. Сплетни распустил. Грязная история…
К ним подходил Недочет. Марья Акимовна пошла объявлять обеденный перерыв.
— В таком случае придется вопрос разбирать на бюро райкома, — сказал Потапов, и его тон не предвещал ничего доброго. — Лично мне эта история не нравится. Скажу откровенно, я недоволен тобой, товарищ Быланин…
Женщины и подростки по зову Марьи Акимовны выходили на дорогу, здоровались с секретарем райкома и полукругом рассаживались на траве.
Когда все были в сборе, Марья Акимовна рассказала, как идут полевые работы в бригаде. По ее словам, не все звенья справлялись с нормой. Марья Акимовна жаловалась на сорняк, который не дает покоя.
— Прямо как на дрожжах подходит. Не успеешь озимые прополоть, — глядь, а он уже на подсолнухе зеленеет. Земля запущена. При немцах-то плохо обрабатывали, не хотели на врагов стараться.
Арсей слушал Марью Акимовну рассеянно. Он думал над последними словами секретаря райкома. Что-то его ожидает? Никогда еще его не привлекали к партийной ответственности. Он даже не мог подумать, что это когда-нибудь может случиться. Теперь это становилось фактом. Неужели выговор запишут? Неужели?.. Вот дожил до жизни!.. И все из-за собственной слабости. Но с чего все пошло? Что он сделал? Ведь Куторга сам вынудил на поступок, за который Арсей должен нести ответственность.
Он отыскал глазами Ульяну. Она сидела позади всех и палкой ковыряла землю. Арсей понимал, что она не виновата, но ему не давала покоя мысль, что все это из-за нее. Не стань она на его дороге, все было бы хорошо. Он работал бы спокойно, без волнений, может быть, и в самом деле нашел бы себе по душе девушку, женился бы и жил бы тихо, мирно, как живут другие. А вместо этого — волнения, переживания, и, самое главное, неизвестно, чем все это кончится. Впрочем, конец был ясен: он получит выговор и будет носить его как напоминание о том, к чему приводит излишнее увлечение собственной персоной.
Потапов подробно расспрашивал звеньевых о работе, о соревновании. Звено Евдокии Быланиной шло впереди.
— Скоро подсолнух закончим, — рассказывала она. — Потом овес продернем, за просо возьмемся. А там подсолнух опять подойдет — в третий раз.
Вторым шло звено Веры Обуховой. В звене заболела девушка, и это сказалось на выработке.
— Чем же она заболела? — спросил Потапов.
Женщины молча смотрели на Веру: что скажет?
— Не знаю, — проговорила Вера, — слабость какая-то…
— Отощала, — сказала пожилая колхозница в вышитой украинским узором кофточке. — Харчишки слабые. А работать приходится от зари до зари.
— У всех одинаковые харчишки, — сказала Евдокия Быланина.
— Нет, не у всех одинаковые, — возразила колхозница. — У тебя, к примеру, корова с молоком, а семья — три человека. А у меня — шесть душ, а корова яловая.
— Из твоих шести трое на колхозном молоке сидят, в яслях кормятся, — продолжала Евдокия. — А ты все плачешься…
Но колхозница в расшитой кофточке не уступала.
— За ребят спасибо. А сами что едим? Хлеб сухой — и все. На таких харчах долго не протянешь.
Женщины заспорили: одни говорили, что теперь с едой везде так, другие возражали, доказывали, что с таким питанием работать трудно.
Потапов спросил Арсея:
— На ферме молоко есть?
— Мало, Сергей Ильич, — сказал Арсей.
— Все, что останется от детей, выдавать тем, у кого коровы молока не дают.