— Он нас и за людей не считает!
Мастер снова снял шапку, молчал. Глаза его испуганно забегали.
— Простите, ваше высокоблагородие, мы — люди темные. Какие порядки были до нас, такие и теперь.
— Освободи женщину, пусть идет домой, а с тобой будет особый разговор.
В сопровождении куренного и толпы жигалей Аносов обошел курени. Заглянул в котлы, которые висели перед землянками. В них кипела вода.
— И это всё? — удивленно спросил Аносов.
— Нет, батюшка, не всё, — охотно отозвался согбенный углежог. Толокном заправляем, а насчет хлебушка, прости. С Покрова не видим. А без хлеба, известно, еле ногами шевелишь…
— Плохо живете, плохо, — глухо проговорил Павел Петрович.
По лесу раздался гулкий треск, Аносов оглянулся.
— То лесина от мороза раскололась, — пояснил жигаль.
Голос у него был приятный, глаза добрые и борода густая, серебристая.
— Как тебя звать, дед? — спросил начальник округа.
— Иваном кличут. С детства в лесу тружусь. Тут хорошо, кабы… — он замолчал и позвал Аносова: — Вы у огонька обогрейтесь…
Рядом пылало огнище. В огромной яме, вырытой для костра, трещали охваченные жаром коряги. Сыпались искры, и тепло манило к себе. Аносов сбросил доху, уселся на пне. Куренной мастер, делая вид, что сильно занят, ушел к дымящимся кучам:
— Погляжу, чтобы шкоды не вышло…
Он ушел, а за ельником прозвенели колокольцы: кучер устраивал коней на отдых в шалаш. Сумерничало. Постепенно к огнищу сходились измытаренные углежоги. Устроились у огня. В чащобе заухал филин:
— Фу-бу… Фу-бу…
Дед Иван засмеялся:
— Это соседушко меня зовет. Мы с ним дружно живем. Каждую ночь перекликаемся. Послушай! — Старик надул щеки, поднатужился, из груди его вырвался протяжный, странный звук. В ответ ему филин опять прокричал свое: «Фу-бу… Фу-бу…»
— Видишь, что робится? Так и перекликаемся с тоски. В ребячестве бабушка меня пугала: «Филин да ворон — зловещие птицы. Коли кричат — к несчастью!..» Пустое, и ему в таких трущобах, небось, тоска по живому голосу, — улыбнулся старик.
— Ух, и дебри тут! Словно и жизни здесь нет! — обронил Павел Петрович.
— В старые годы леса здесь были непроходимые… И-и, что было! Сам батюшка Емельян Иванович проходил этими местами…
— Ты что, видел его? — оживился Аносов.
— Как вас вижу, — спокойно ответил жигаль. — В плечах крепок, а умом еще крепче был!..
Аносов помолчал. Затем тихо попросил углежога:
— Расскажи, дед, что-нибудь про него.
— А сечь не будешь? За него, батюшка, покойная царица головы рубила… Ну, да куда ни шло, безобидное поведаю. Про клад скажу. Слыхал, барин, про озеро Инышко, глубокое да многоводное? — размеренно и складно начал дед. — Теперь с годами оно помельчало. Дело-то было по осени. Озеро застывать стало, а ночь выдалась темным-темнешенька. По правую сторону Инышка костры горели, а подле Емельян Иванович сидел в полушубке, в шапке лисьей. Ах, милые мои, как его рука донимала, — под Магнитной в большом бою его ранило; пришлось ему поневоле на Златоуст отступать. А по этим местам Салават башкир собирал для подкрепления. Там, где сейчас, братцы, гора Пугачевская, — войско собиралось. Подошел Салават к Емельянушке, словом сердечным перемолвились, а потом Емельян тяжко вздохнул и по тайности сказал: «Иди-ка, Салаватушка, запрячь подале добро, чтоб царице не досталося. Коли вернемся, захватим бочку золота». Салават людей надежных взял да в лодку прыгнул…
— А бочку? — перебил неожиданно согбенный жигаль.
— Известно, бочку захватил, — ответил дед Иван и, повернувшись к огнищу, сказал радостно: — И-их, как пылает!
— А ты не томи, кончай, раз начал!
— Не торопись, твое золото при тебе останется! — слегка насмешливо бросил дед в сторону углежога и продолжал: — Остановились у старого могутного осокоря, который в камышах рос. Салават крикнул башкир, сложили они в пригоршни руки и молятся: «Алла, бисмалла!». А потом столкнули бочку прямо в озеро. Тут филин с осокоря закричал: «Фу-бу, фу-бу!» — дескать охранять клад буду. И вот, братцы, в эту минуту заветную как бухнет пушка откуда-то из-за гор. Сели башкиры, а Салават по-соловьиному свистнул. Ему Емельян тоже свистом отозвался. И поплыла лодка на зов. Выбрались на берег, вскочили на резвых коней и лесной тропой к Златоусту поехали. Скоро на берег Инышко-озера генерал с погоней прискакал: пошарили, поискали ничего не нашли. Емельян Иванович от погони ушел, а здесь, в наших краях, ему не довелось больше побывать. Так бочка с золотом и осталась на дне в Инышко…