— Ты всегда страхи рисуешь. Ты же начальник и всегда сможешь своих отстоять, — самоуверенно сказала она.
Аносов взглянул на Татьяну Васильевну, хотел в сердцах сказать обидное слово, однако сдержался и промолчал.
Молча сели за вечерний чай…
В июне Павла Петровича вызвали в Екатеринбург. В мрачном настроении подъезжал он вечером к городу. Улицы тонули во мраке. Несмотря на летнюю жару, посреди площади простиралась огромная зловонная лужа, а неподалеку от нее подле полосатой будки стоял дремавший страж, опираясь на алебарду.
Аносов не решился вечером являться в горное правление и остановился в гостинице. В большом зале горели сальные свечи, клубился табачный дым, было шумно и неуютно. Павел Петрович устроился в замызганной комнате. Через час к нему постучали; он поднялся с дивана и распахнул дверь. На пороге стоял пьяный купец. Покачиваясь, он икнул и громогласно провозгласил:
— Наслышан о вас. Купец Рязанов. Будем знакомы…
Павел Петрович учтиво поклонился:
— Простите, я очень занят, да и на покой пора…
— Ты, милай, не кочевряжься, — панибратски перебил его купец. — Я тебе не шишига какая, — по пуду в день золота намывают на моих приисках. Слыхал?
Без приглашения он уселся в кресло.
— Милай, я только что в стуколку капитал выиграл. Пить хочу, гулять хочу! — золотопромышленник потянулся к Аносову целоваться. Павел Петрович отстранился.
— Помилуйте, мы так мало знаем друг друга, — сухо сказал он.
— Дворянин? Брезгуешь? — крикнул купец. — А это видел? — Он распахнул поддевку, и на рубахе заблестела звезда «Льва и Солнца». — Видал, милай? Шах персидский пожаловал… Я мечеть в Тегеране воздвиг. Ась?
Аносов много слышал о Рязанове, купец держал в своих руках большинство крупных горных чиновников. Не хотелось ссориться.
— Не сердитесь, — сказал Аносов. — Я очень польщен знакомством с вами, но я… я болен…
— Чем же ты болен? — сочувственно спросил гость.
— Я сам не знаю. Трясет… Может быть, что серьезное.
— А вдруг холера? — вскочил купец и закрестился. — Эфтова еще нехватало! — И, пятясь, он стал отступать в распахнутую дверь. Хол-е-е-р-а! — заорал он и затопал сапогами по коридору.
Аносов устало бросился на диван.
«Что за люди? — в ужасе подумал он. — Рабочим платят по три копейки в день, порют на смерть за прогулы, а сами прожигают тысячи!»
Незаметно стал дремать. Долго еще доносился шум, крики из зала. Кто-то истошно закричал:
— Спаси-и-те, бью-ю-т…
И всё сразу стихло. Усталость взяла свое; Павел Петрович загасил свечу и уснул…
Утром он отправился к начальнику горных заводов Уральского хребта. За Исетским прудом возвышались белокаменные палаты с прекрасной строгой колоннадой. Солнце щедро лило потоки света на зеркальную гладь пруда. Шумели густые береговые осокори. Но шумнее всего было на широкой немощеной улице. Перед распахнутой настежь лавкой кричала и волновалась большая пестрая толпа. Люди бросались на что-то, схватывались в драке, вопили. Мелькали кулаки. Из людского клубка на карачках выполз бородатый будочник с синяком под глазом.
— Что же это? Бунт? — испуганно уставился на него Аносов.
— И-и, батюшка, что надумал! — потирая синяк и поднимаясь на ноги, прохрипел будочник. — Бунты давно отошли. Купец Рязанов скупил всю лавку Абросимова, вот целыми штуками ситцы да сукно в народ кидает. Кому же охота упустить такое? Стой, стой, никак опять…
Не обращая внимания на Аносова, он снова бросился в толпу и закричал:
— Братцы, братцы, и мне хошь на рубаху!
— Кто это кричит? — захрипел пропитой голос и, раздвигая народ, вышел купец Рязанов со штукой яркого кумача. Размахнувшись, он кинул штуку ситцу вперед, она взметнулась, как яркое пламя, и красная дорожка простерлась среди улицы.
— Раскручивай! В кабак хочу! А ну с дороги! — властно закричал купец и хмельной, неуверенной походкой двинулся по кумачу.
Павел Петрович поспешил укрыться за спины. Рязанов прошел вперед, подобрал брошенную будочником алебарду и давай бить окна. Зазвенели стёкла, заулюлюкали люди. Самодовольный, потный и пьяный купчина, круша всё на своем пути, орал, словно на пожаре:
— Бей всё! Лакай, братцы, хмельное. За весь кабак плачу! — Куражась, он остановился у кабака и зычно позвал: — Еремеич, ведро шампанского, коня моего омыть!..
Аносов был поражен. В кабаке словно ждали купецкого выкрика, выбежал малый с ведром игристого вина и, бросаясь навстречу гулёне, готовно спросил:
— Куда прикажете, ваше степенство?
— Коня, савраса моего, окати!