Трактирный слуга, не раздумывая, побежал следом за купцом и, заметив гривастого скакуна, проворно окатил его шампанским.
— Батюшка, родной, мне хоть капельку! — ощеря редкие зубы, запросил будочник.
— А, это ты, шишига! Стой! — медведем рявкнул на него купец. Подставляй морду! За удар — красненькая! — И, не долго думая, он размахнулся кулаком и съездил бородатого стража по лицу. Будочник только сморкнулся, утер показавшуюся из носа сукровицу и залебезил:
— Еще размахнись, батюшка. Ну, ну, ударь, ударь, благодетель…
Он поспешил за бушующим Рязановым. И что больше всего поразило Аносова, — никто не торопился прекратить безобразие, и каждый радовался, когда буйство докатывалось до его порога. Стыдясь за толпу бездельников, Павел Петрович юркнул в боковую улицу и скрылся от позорного купецкого куража…
В прохладной приемной начальника Уральского хребта стояла тишина. Чиновник, выслушав Аносова, вежливо предложил:
— Садитесь. Их превосходительство генерал-лейтенант Дитерикс скоро-с примут.
Действительно, ждать долго не пришлось; Павел Петрович четким шагом вошел в кабинет Дитерикса и отрекомендовался. Старый, истощенный генерал поднялся с кресла, любезно пожал Аносову руку и просяще предупредил:
— Я очень, очень болен… Мне, извините, тяжело. Прошу вас докладывать покороче.
Начальник горного округа стал рассказывать о положении на заводах, а Дитерикс, прикрыв глаза, молча слушал. Его потухшее желтое лицо казалось пергаментным.
«Он действительно стар и болен», — подумал Аносов и поторопился. Кончая доклад, Павел Петрович не удержался и рассказал о булатах.
— Булаты! — вдруг встрепенулся и ожил генерал. — Это очень хорошо. Государь ждет от вас настоящих булатов. Я очень доволен вами.
Аносов покраснел от смущения и ждал вопросов. Их, однако, не последовало. Павел Петрович встал, вытянулся:
— Какое будет ваше распоряжение?
— Ах, да да, — спохватился генерал. — Распоряжение? Оно будет, но не сейчас, позже… А пока… — Он наклонил голову, давая понять, что аудиенция кончена.
Павел Петрович вышел на улицу, на полдневное солнце. Было тихо, вдали клубилось облако пыли. У будки, как ни в чем не бывало, стоял будочник. В руках — уцелевшая алебарда. Завидя Аносова, он укоризненно покачал головой:
— Эх, барин, напрасно ушел… Гляди, куда гульба покатилась, — указал он вдаль. — Теперь знай гуляй: Рязанов не меньше недели прохороводит. Весь город перевернет. Что ему? Миллионы. Шутка ли? Ему всё можно…
Инженер не дослушал его и пошел вдоль деревянного тротуара. Безотрадные мысли овладели им.
«Как безобразно, нелепо расточаются силы и богатство народа», — с укором подумал он.
Неделю Аносов прожил в Екатеринбурге, избегая шумных знакомств. Посетил гранильную фабрику и долго в задумчивости наблюдал за работой гранильщиков. На его глазах маленький, щуплый старичок, с быстрыми, молодыми глазами, гранил горный хрусталь; блеклый, тусклый, он оживал под корявыми руками мастера. Любовно обтерев минерал сухой ладонью, старик протянул его Аносову и предложил:
— А ну-ка, господин, глянь-ка в «окошко!».
Павел Петрович взял самоцвет, наклонился над срезом, и сразу заиграло на сердце. Казалось, перед ним раскрылся родник, ясный и прозрачный до самого дна. А вода в нем — голубоватая, студеная, — такая, от которой при питье ломит зубы. А вот рядом — тонкая травинка, и на берегу — кромочка желтого песка, озаренного солнцем. Тишина, покой наполняли этот хрустальный мир…
— Видишь, господин, что делает терпение! — радостно сказал мастер. Гранильное дело такое — терпение да терпение; и любовь, конечно. Когда самоцветик упорствует, я разговариваю с ним по душевности, — он скорее тогда поддается… Недаром в песне поется:
Шустрый старик гранильщик и сам, как самоцветик, весь сиял и радовался своей работе. Его счастье развеселило Аносова, он улыбнулся и сказал:
— Ну, старина, жить тебе еще лет со сто да украшать своими камнями-самоцветиками человеческую жизнь!
— Спасибо на добром слове, родимый мой! — отозвался мастер, теплыми отцовскими глазами провожая Аносова…
Уехал из Екатеринбурга Павел Петрович со странным чувством пустоты. Город с наступлением темноты погружался в безмолвие. Ни огонька, ни звука. Только караульные сторожа исправно колотили в чугунные била; тяжелые, мрачные удары разносились над городом. Исправно храпел будочник. Так было в городе на Исети еще во времена начальника сибирских заводов Татищева, так осталось и теперь. Лишь в грязном зале гостиницы, освещенном сальными свечами, шумели торговые тузы, горные чиновники и пестрое окружение их. У большого стола с зеленым полем то и дело раздавалось: «Угол!» — «Дана!» «Бита!» — «На двенадцать кушей!» — «По тысяче очко!». Груды радужных ассигнаций и золота громоздились перед банкометом, который дымил вонючей сигарой…