Однако темных камешков на берегу оказалось не так уж много. Они набрали мешочек, отнесли и положили в экипаж. Аносов долго бродил по берегу, всматривался в породы, небольшим шурфом углубился в отмель. Перед ним раскрылась жила, которая круто уходила под Большой Еланчик.
Солнце незаметно опустилось за горизонт, по воде пошли красноватые отливы зари. Постепенно они переходили в нежно-синие, гасли, наступали сумерки. В тишине теплого вечера рождались звуки, полные своеобразной дикой прелести: заскрипел коростель, где-то завела свою незатейливую песенку болотная курочка, посвистывали запоздавшие на ночлег кулики. В глуши тростников закрякала потревоженная утка…
Взошла луна. Нежный зеленоватый свет превратил всё окружающее — и озеро, и рощи, и дальние горы — в сказку. Всё выглядело загадочным и было полно прелести.
— Тут бы заночевать, да торопиться пора, — с сожалением обронил Аносов… — Ну, дед, тронулись!
Евлашка сел за ямщика, тряхнул вожжами и кони, фыркая, побежали от озера, которое всё лучилось и переливалось под ярким месяцем…
…Снова Аносов приступил к опытам. Прошли плавки сто двадцать вторая, сто двадцать третья, четвертая, пятая. Опыты проходили с переменным успехом. После отдыха приступили к сто двадцать восьмому опыту. Швецов сосредоточенно закладывал в тигли железо и графит. На душе было тяжело: уходили силы, годы, а всё-таки тайна ускользала. Аносов устроил себе постель в цехе и на час-другой ложился там отдыхать.
Однажды на завод пришла Татьяна Васильевна, робко остановилась у двери литейного цеха и молча наблюдала за мужем. Потный и перемазанный, он пристально следил за тиглями. Она не решилась отрывать мужа от работы. Так же неслышно, как появилась, молодая женщина исчезла.
Павел Петрович последние дни находился в напряженном состоянии. Когда ковали сплав, у него дрожали руки, хотя кузнецы исправно делали свое дело. С трудомом дождался конца испытаний, и сразу у него отлегло от сердца. В журнал в этот день занес: «Ковалось хорошо, узоры хорасана. На клинке сохранились такие же узоры. Грунт темный, с синеватым отливом. В закалке крепче литой стали.
Из сих опытов следует, что совершенство булата, при одинаковых прочих обстоятельствах, зависит от совершенства графита или от чистоты углерода».
Подошел Новый год. Встречали скромно, в семье. Татьяна Васильевна ходила вокруг празднично убранного стола и по-девичьи радовалась:
— Сегодня ты весь вечер дома. Приласкай детей. Боже мой, посмотри, как быстро растут они!
На высоких стульях восседало буйное молодое племя. Дети радостно смотрели на отца и думали: «Когда же сегодня зажгут елку?».
Около полуночи наступил веселый праздник. Аносов вместе с детьми резво прыгал вокруг елки. Сияли сусальные звёзды, блестели позолоченные грецкие орехи.
— Папа, — закричала маленькая Аннушка. — Из чего делают порошок, которым золотят игрушки?
— Хотите, я расскажу вам про один волшебный камень, и тогда вы будете многое знать? — раскрасневшийся Павел Петрович выжидающе уставился на детей.
Все захлопали в ладоши, а Татьяна Васильевна предложила:
— Усядемся под елочку и послушаем о твоем волшебстве.
Все опустились на низенькую скамеечку, и Аносов начал:
— Жаль, нет с нами деда Евлашки, — он виновник всему волшебству… Ну, что ж, можно и без него… Как-то вечерком сидели мы с ним у костра. Хотелось отдохнуть после трудной ходьбы по горам и поесть. А в мешке и карманах у нас было совсем пусто, — всё поприели. Сидим, греемся у огонька, а от голода даже под ложечкой сосет. Дед Евлашка сидит медведем у кострища, а искры так и сыплются из него золотым дождем. «Смотри, дед, борода сгорит!» — пошутил я. Он угрюмо огляделся кругом. Видит, у ног лежит камешек, очень похожий на глыбку черной слюды. Поднял дед этот осколок и бросил в костер; из огнища взметнулась искра. «Эх, напасть, так я голоден — вола бы съел!» — сказал он. «А я бы, я бы…» — начал я и поперхнулся. Гляжу на огонь, и глазам своим не верю. Камешек, который бросил старик в костер, вдруг ожил, зашевелился и стал медленно расти…
— А ты, папа, не обманываешь? — лукаво спросила Аннушка. — Камни только под дождем растут.
— Нет, и под дождем камни не растут, и вообще этого не может быть, серьезно ответил отец. — В этом-то всё и дело. А наш камешек становится всё больше и больше. «Гляди, — кричу я Евлашке, — почему он дышит?» Дед и глазом не сморгнул, схитрил. «Лукавый его знает, почему он дышит? Знать, то волшебный, наговорный, гляди, как порох, взорвет!» — сказал, а сам подальше от костра отполз. Ну, и я за ним. Сидим и за волшебным камнем наблюдаем. «Вот-вот взорвет», — думаю, а черный кусок продолжает шириться и раздуваться.