— Прах его знает! По морде определяю — не русский. Купец не купец, торопится в Златоуст, а сам плетет нивесть что. За умного себя выдает. Ты только послушай, что за нелепицу плетет окаянец! — собеседник положил на ладонь большую голову и стал слушать. Заинтересовался и Швецов.
Чернявый с азартом говорил:
— Вы всё расхваливаете аносовский булат, но вы же не видели лучшего! На свете есть толедские, дамасские клинки! Вот это клинки! Что Аносов?
— Врешь! — сердито проворчал на печи сталевар, но никто его не услышал. — Врешь, балаболка!
Говорун не унимался, он презрительно выпятил толстые губы и продолжал:
— «Диво, диво!» Какое это диво? Откуда оно бралось? Не тут, на Урале, в паршивом городишке родилось…
— Сам ты паршивец! — злобно прошептал Швецов и навострил уши.
— Известно вам, что Аносов за этим чудом ходил на Восток? Слыхали? увлекаясь, рассказывал чернявый.
— То впервые слышим! — вставил свое слово сибирский купец. — Это что еще за байка?
— Это не байка. Сам знаю, как Аносов отыскал свое диво. Вы только послушайте!
Постояльцы насторожились.
— Перво-наперво, — начал свой рассказ чернявый, — он-таки ушел в Орду и там два года бродил среди киргиз, искал редкие клинки. Но там булата не делают; зато маленькая забавная история приключилась с ним. Слушайте! На одном степном озере Аносов и два его друга башкира встретили кибитку бая. Известно, как живет бай! Столько коней, столько коней, — табуны! В байском становище — семь дымов, семь юрт, в шести юртах по жене. Ой, богат бай! Стар князь, семьдесят пять годов ему, в бороде иней, а глаза совсем молодые…
— Вроде твоих, — усмехнулся купец.
Рассказчик глазом не моргнул, согласился охотно:
— Пусть будут вроде моих, — и продолжал: — И вот этот бай сидел на подушках, и к нему вошел Аносов. Башкиры рассказали баю, что русский полковник богат, ой, как богат! За жирным пловом хозяин похвалился перед гостями своим булатным клинком. Охмелевший от кумыса старик взмахнул им с него струился синеватый блеск. Без сомнения, это был булат. Что мог думать теперь Аносов? Может, он думал, сколько людей держали этот клинок или сколько крови пролилось в свое время на эти синеватые узоры? Бай осторожно, очень осторожно, провел пальцами по граням и сказал Аносову: «Клинок этот сделал арабский мастер Абдурахман. Этот булат, да простит мне Аллах, густо полит кровью. Мой дед заколол им двух неверных жен, — обычай наш таков: кто опозорит постель мужа, той смерть. Этот клинок переходит из поколения в поколение, и почти каждое из них обагрило его кровью…» «Бесценен твой клинок», — похвалил гость. «Твоя правда. Видит Аллах, не вру! — согласился хозяин. — Он оплачен табуном скакунов, и словно заклятье легло, когда клинок ушел из юрты: в зиму пришла гололедь и табуны полегли в степи, не добыв корма…»
Рассказ захватил всех. Даже Швецов, и тот хмыкнул носом:
— Ну и врет, ой, и врет… Послушаем дале… Ты скажи, что же Аносов? — выкрикнул он на всю избу.
— Аносов? Что мог поделать он? Известно, любовался и вздыхал. Ай, хорош булат! «Продай, хозяин, клинок, всё отдам!» — предложил он баю. Киргиз хитро прищурил глаза и стал теребить жесткую бороденку. Он покачал головой и ответил Аносову: «Теперь не делают таких булатов, а этот ты беден купить!». Аносов хотел рассердиться, но тут звякнуло монисто, и бай покосился на полог. И увидел Аносов в щели, как огоньком мелькнули жаркие женские глаза. «Ах, красавица!» — подумал он, но пора было уходить. Наступил вечер, солнце улеглось за холмами, за юртой лаяли псы. Пора спать!.. Утром Аносов ускакал с башкирами в степь. И что вы думаете? На кургане под Чебаркуль-озером он увидел всадника. Сорвался всадник с места и, как ветер, понесся навстречу Аносову. Под копытами разгоряченного коня сверкали брызги росы. Русского нагнала черноглазая киргизка и, размахивая булатным клинком, закричала ему: «Эй, слушай, возьми меня!». Ой, как хороша была девушка! Стройна, глаза полны блеска. Торопясь, страстно она о чем-то говорила ему, но Аносов ничего не понимал. Башкиры слезли с коней и подошли к ним. Аносов спросил: «О чем она говорит?» — «Она рассказывает, что убежала от старого бая и захватила клинок. Красавица просит джигита укрыть ее в степи, а в награду предлагает клинок». Степняки пытливо смотрели на русского. Аносов молча взял девушку за руку и залюбовался ее смуглым лицом. «Нет, милая, скачи обратно. Я не хочу крови!» — покачал он головой. И башкиры от этого повеселели. Но один из них сказал: «Ее убьет бай!». Аносову стало жалко беглянку, и он сказал степнякам: «Везите ее обратно. Скажите, что русский насильно увез ее, а вы отняли добычу и возвращаете хозяину». Башкиры перевели слова Аносова. Девушка вспыхнула, сверкнула злыми глазами, пронзительно взвизгнула, огрела скакуна плетью, как птица взметнулась и унеслась в степь. За ней умчались и башкиры. В степи остался один Аносов. Сверкал росистый ковыль, из-за древних курганов поднималось солнце. Он был один среди необъятного простора, и всё, что случилось минуту назад, казалось ему сном…