— Умею, да не искусник, до большого умельства не дошел. Дойду ли я, один бог знает! Железо, приметь, батюшка, металл самый первый, мудрый металл. Плавишь одно, а начнешь в ход пускать, смотришь, разное поделье из него. Вот шинное, а вот брусковое, а то полосовое иль прутковое получишь, смотря по надобности. Тут и ствол для фузеи, и клинок для сабельки, и полозья для саней, и ось тележная, и подкова коню, и ножик. Выходит, батюшка, железо в хозяйстве дороже всего!
Шихтмейстер внимательно слушал литейщика, и тот всё больше начинал ему нравиться. И ласка, с какой он говорил о металлах, и скромность его всё сразу пришлось по душе Аносову. Так мог говорить человек, только по-настоящему любящий свое мастерство.
— Так неужто и знатоков тут нет? — посерьезнев, спросил Аносов.
— Есть, милый человек, да развернуться не дают русскому человеку! огорченно сказал старик. — У нас иноземец — всему голова. Урал — золотое донышко, да не для нас! Поживешь, сам увидишь! — уклончиво закончил кержак, снял войлочную шапку и поклонился: — Прощай, батюшка, поди ждут…
Аносов вошел в большую приемную с белыми каменными сводами. Унылый, желчный писец поднялся из-за стола навстречу ему:
— Кто такой, сударь?
— Шихтмейстер Аносов, присланный департаментом для прохождения службы.
Канцелярист не торопился; он с пренебрежением оглядел измятую шинель Павла Петровича и сухо предложил:
— Извольте раздеться, сударь, а баул здесь оставьте!
Аносов снял шинель, обдернул мундирчик и стал ждать вызова. За массивными дверями стояла гнетущая тишина. В приемной размеренно тикали часы. Время тянулось медленно.
За окном сгущались сумерки, когда шихтмейстера впустили в громадный мрачный кабинет директора. За черным дубовым столом в кожаном кресле восседал затянутый в мундир обер-бергмейстера надменный чиновник с тяжелым взглядом. Он не поднялся и не протянул руки Аносову. Чуть склонив голову, сказал заученным тоном:
— Вам очень трудно будет здесь работать. Надобны опыт и знание, а вы только что со школьной скамьи; я, право, не знаю, что вам поручить.
Шихтмейстер выложил перед директором свой диплом и грамоту о награждении золотой медалью. Фурман бесстрастно пробежал глазами по бумагам и отодвинул их в сторону.
— Я хотел бы попасть в литейный цех, — сказал Павел Петрович.
— В литейный цех? — удивленно пожал плечами директор. — Но там надо хорошо знать металлургию!
— Я увлекаюсь ею и, полагаю, смогу быть там полезным, — сдержанно пояснил горный офицер.
Фурман сухо перебил его:
— Вы можете полагать, что вам угодно, но за работу отвечаю я. Нет, это дело вам не по плечу. Я назначаю вас практикантом для разных поручений. Как я сказал, так и будет! — он вскинул голову и глазами показал на дверь.
На душе было горько, но приходилось уходить. Аносов побледнел и сдержанно-спокойно откланялся…
Шихтмейстера устроили в небольшой квартирке с видом на гору Косотур. Меблировка комнат была скромна до предела: два стола, стулья и скрипучая деревянная кровать. Аносов смёл пыль со стола, раскрыл чемоданчик, добыл из него стопку книг и разложил у лампы. Одиноко, грустно. Угнетала заброшенность. Он уселся к огоньку и задумался. В домике царило безмолвие, лишь потрескивал фитилек в лампе да за печкой монотонно трещал сверчок.
«Выходит, я буду всем и ничем! — с тоской подумал Аносов. — Столько ехать, мечтать, и вот — угрюмый городок в горах, неприветливые и суровые люди».
Он взял томик Ломоносова «Первые основания металлургии, или рудных дел», бережно перелистал его. Михайло Васильевич мечтал о том, чтобы простые русские люди могли служить горному делу. Он верил в сметливость и пытливость их, но что здесь на Урале творится!
Павел Петрович встал и заходил из угла в угол. Гулко отдавались его шаги в полупустой комнате. Тревога постепенно улеглась.
«Нет, ни за что не отступлю перед своей мечтой! — вскинул голову Аносов и, подойдя к оконцу, посмотрел на дальние горы. — Суровый край, подумал он, — но здесь я не один. Живет тут литейщик Швецов, который, по всему видать, любит свое мастерство. И таких ведь немало! Быть вместе со своим народом — и в труде, и в невзгодах, и в радостях — вот что главное. Простые люди душевным теплом обогреют, ласковым словом…»
Он вспомнил про ладанку — дар Захара, извлек ее из чемоданчика и долго рассматривал уголек. Стал темен, хрупок он, а может накалиться, дать жар и приветливый огонек! Кругом гнёт; от бед и горя, как этот уголек, потемнело сердце у народа, но тепла и света в нем много, ой, как много!