— Ты гляди, что за диво! — прошептал Евлашка и неосторожно треснул сучком. Лебедь-вожак насторожился, горделиво поднял голову и, заметив людей, взмахнул крыльями. За ним встревожились другие. Они приподнялись и, с силой ударяя крыльями, побежали по воде. Точно осколки горного хрусталя, во все стороны полетели сверкающие брызги. Легко и плавно, как белоснежное сказочное видение, расправив розовеющие на солнце крылья, лебеди стаей потянули к дальнему острову.
— Разумная тварь! Ушла подальше от греха! — одобрительно отозвался дед и неторопливо пошел к челну. Столкнув суденышко в воду, он забрался в него.
— Ты, Петрович, садись, а ружьишко положи. Грех бить такую тварь и рушить благолепие!
— Рука не поднимется. Ружье прихвачено на хищного зверя да на злого человека для острастки! — сказал Аносов.
— То-то же! — одобрил Евлашка и взялся за весло. Павел Петрович уселся на корме. Слегка покачиваясь, челн скользил среди зеркального простора. Из-за мохнатых хвойных вершин прибрежного леса золотыми стрелами вонзались в озеро солнечные лучи. На густых травах и камыше сверкала тяжелая роса. Челнок плыл мимо лесных зарослей черемухи, рябины, ольхи. Их сменил пахучий бор. Как могучие богатыри, закованные в золотые латы, на берег вышли вековые мачтовые сосны. Аносов жадно рассматривал всё на пути.
«Земля обетованная! — подумал он. — Человек мечется по серому и скучному Санкт-Петербургу, не ведая, сколько красот и прелестей таится в пространствах российских».
Впереди в легкой синеве всё выше вставали гребни Ильменских гор. Здесь на небольшом пространстве земли собраны все богатства земных недр.
— Богат и сказочен наш уральский край! — восторженно сказал старику Аносов.
— Эх, милый человек, да Урал-батюшка — это каменные кладовые бесценного добра! — оживленно заговорил Евлашка, и глаза его засветились молодостью. Широкоплечий, медный от загара, он медленными, величавыми движениями шевелил веслом. — Хочешь, Петрович, я тебе нашу уральскую старинушку спою? От дедов и прадедов к нам дошла и по сию пору силу свою сохранила!
— Что же, спой, послушаю! — заинтересовался Аносов.
Евлашка откашлялся в руку, огладил коротким движением бороду, и лицо его сразу стало торжественным.
— Ты уж не обессудь, как умею, так и спою, от души! — предупредил он.
Слегка прижмурив глаза, подставив лицо солнцу, дед Евлашка запел:
Мечтательность лежала на добродушном лице Евлашки. Где-то из овражины, ворчливо булькая, впадал в озеро ручеек. Дед взглянул в сторону болтливой струйки, перевел дыхание. Глаза его выражали тихую грусть. Аносов невольно залюбовался стариком, а тот, собравшись с силой, снова запел:
Последний звук песни медленно угас в шелесте листвы. Потянуло ветерком. Челн подходил к песчаному плёсу. Широким, сильным движением весла дед Евлашка оттолкнулся от неглубокого дна, и лодочка с разбега ткнулась в берег.
— Ну, понравилась тебе, Петрович, наша уральская старинушка? спросил он, и серые глаза следопыта лукаво прищурились. — Думается мне, доживет народ, когда в один день ключи у простых людей забрякают и пооткроют они сундуки каменные для всех. Что молчишь, Петрович?
— Охотно верю, дорогой, что придет этот день. Только заветное слово надо знать! — сказал Аносов многозначительно. — Да не про всякого оно говорится…
Дед понял намек и тяжко вздохнул.
— Одного раза нашлись ключи к этим сундукам, — таинственно сообщил он. — Владел ими Емельян Иванович, да, слышь-ко, не по нутру то богачам и начальству пришлось… Не осуди меня за такие речи, Петрович. Другому ни за что не сказал бы, а тебе можно…
— Спасибо за доверие! — искренне ответил Аносов. — Ну, вот и горы! Веди, дед, раскрывай свои каменные сундуки!