— Ваше величество, позвольте спустить коляску под гору на руках!
Царь милостиво кивнул и, поддерживаемый Дибичем, вышел из экипажа. Крепкие руки работных разом выпрягли коней. Коренником взялся великан Лучкин, а рядом с ним еще десятка два рабочих. Экипаж плавно и медленно стал спускаться под гору. Государь и свита осторожно сходили по головокружительному склону.
Когда все благополучно спустились с горы, Александр уселся в коляску. Взгляд его упал на Лучкина. Он внимательно оглядел грудь богатыря, его плечи, руки и приказал:
— Этого человека причислите к моим слугам!
Вынув серебряный рубль, царь бросил его на дорогу:
— Бери на счастье!
Но ошеломленный Лучкин не двигался с места. По его загорелым щекам струился пот. Он что-то хотел сказать, но его толкали в спину, торопливо шептали:
— Поднимай живей! Экое счастье привалило человеку!
Царский экипаж проследовал дальше, а Лучкин всё еще стоял с затуманенными глазами. Видя его волнение, пристав Апсалон спросил его:
— Что ж, небось, счастлив? Что же ты хотел вымолвить государю?
— Ваше высокородие, умолите оставить меня на Камне ради престарелой матери!
— Дурак! — грубо отрезал пристав, круто повернулся и поспешил к своей лошади.
Между тем вереница экипажей неторопливо подъезжала к Златоусту.
— Это почему так расстроился богатырь? — неожиданно спросил у Дибича царь.
— Ваше величество, от великого счастья даже сей Голиаф не утерпел и прослезился. Столь чувствительны сердца ваших подданных!
На златоустовских улицах расставленный шпалерами народ встретил царя громогласным «ура». Заводские жёнки по наказу Татаринова выбегали на дорогу и подстилали под царскую коляску белоснежные холсты и полотенца.
Миновав Большую Немецкую улицу, государь подъехал к собору, который светился тысячами огней. Народ в церковь не пустили. Под прохладные своды храма вошли государь, его свита и избранные горные начальники. Священник долго не задержал царя, служба была короткой. По выходе царя из церкви люди опять кричали «ура».
Царь устал и велел везти себя на отдых. Он поместился в доме Татаринова. На город опустилась ранняя осенняя ночь. На заводском пруду и на павильонах вспыхнули разноцветные огни — жгли фейерверк, в бесчисленных плошках дымилось сало.
Царь стоял у окна и любовался иллюминацией, пылавшей на фоне темных гор. Склонив голову, Александр прислушивался к шуму в турбинах. Он поднял удивленные глаза на Татаринова:
— Почему так долго работают на заводе?
Начальник горнозаводского округа почтительно склонил голову:
— Государь, рабочие получают сдельно. Жадный народ здесь. Мы гоним их домой, а они не желают.
Царь повернулся спиной к окну и равнодушно обронил:
— А-а-а… Понимаю…
Глава шестая
АЛЕКСАНДР I НА ОРУЖЕЙНОМ ЗАВОДЕ
В полдень царю представили чиновников горнозаводского округа. В большом светлом зале их выстроили во фрунт. Аносов стоял в середине шеренги и вспоминал свои школьные годы. В корпусе, как и все кадеты, он мечтал попасть на глаза царю и отличиться каким-нибудь необыкновенным подвигом. Прошло семь лет, как он покинул стены корпуса. За эти годы в его жизни многое изменилось, и сам он, живя среди литейщиков и мастеров оружия, многому научился и по-другому смотрел на жизнь.
Аносов и не замечал, что рыхлый и мрачный Татаринов несколько раз недовольно взглянул в его сторону. Начальник горного округа много раз обошел фрунт, присматриваясь к мундирам и выправке своих подчиненных. Ему определенно не нравился молодой инженер Аносов: в своем мешковатом мундире Павел Петрович выглядел неказисто. Татаринов уже готов был сделать замечание Аносову, но в эту минуту в соседнем зале раздался звон шпор, невидимые руки широко распахнули двери, и сопровождаемый свитой император появился в квадратном просвете. На мгновение он задержался на пороге и, прищурив близорукие глаза, критическим взглядом окинул фрунт. Навстречу ему торопливым шагом поспешил Татаринов, но государь легким движением руки остановил его рапорт и двинулся к выстроенным чиновникам.
Все замерли. Аносов впервые видел Александра I вблизи. Император мерным шагом шел вдоль фрунта. Его лоб с большими залысинами и пожелтевшее угасшее лицо говорили о жизненной усталости. Царь ни разу не улыбнулся. Большие глаза были пусты и мертвы. Когда начальник горного округа называл фамилию и должность горного чиновника, государь на минуту задерживался, рассеянно выслушивая ответы.