Подуло вечерней прохладой. Погасал закат, а над дальним лесом показались золотые рога молодого месяца. Где-то рядом журчал ручей.
Таня встрепенулась, крепко пожала руку Аносову:
— Не сердитесь, Павлушенька! Давайте лучше о другом! — И, не ожидая ответа, тихо-тихо запела:
По заводскому пруду засеребрилась лунная дорожка, горы стали окутываться тьмой, когда она спохватилась:
— Уже ночь, пора по домам!
Аносов бережно взял Таню под руку, и оба, притихшие и счастливые, пошли по тропке, ведшей к заводу…
Они расстались поздно. Аносов возвращался домой с новым, радостным ощущением.
«Люблю или не люблю?» — спрашивал он себя и не знал, что ответить.
В комнате светился огонек. «Кто же у меня?» — удивился Аносов и вошел во двор. В распахнутую дверь лился мягкий золотой свет. На пороге сидел дед Евлашка и попыхивал трубочкой.
— Дед, ты ничего не знаешь? — многозначительно спросил Павел Петрович.
— Это о чем же новость? — весь встрепенувшись, поинтересовался охотник.
— Я влюблен! Влюблен! Влюблен! — восторженно признался Аносов.
— А, вот что! — разочарованно сказал Евлашка. — Эта хвороба, как лихоманка, обязательно ломает каждого в свое время. Прямо скажу, — хуже чахотки.
Старик спокойно глядел на Аносова.
— Но ты же пойми: она краше всех, лучше всех! — возмутился равнодушию Евлашки Павел Петрович.
— Это уж завсегда так, — безразличным тоном ответил дед. — Полюбится сатана пуще ясного сокола. И красива, и мила, и добра… А скажи мне, Петрович, откуда только злые жёнки берутся?..
— Ничего ты не понимаешь, дед! — сердито перебил его Аносов. — Самое лучшее на земле — любовь!
— Может, так, а может, и не так, — уклончиво отозвался старик. Простой человек, когда любовь приходит, думает не только о ласке, но и о труде. От любви труд спорится, — тогда и хорошо! В таком разе, Петрович, жаль расставаться с подружкой. Что же, счастливой дороги! Не поминай лихом молодость. Хороша она, когда глядишь со ступеньки старости!
Евлашка взволнованно запыхал трубочкой. Голубоватый дым потянул в комнату и заколебался в ней прозрачным туманом.
— Кто же она? — спросил дед.
— Татьяна Васильевна! — ответил Аносов.
— Хороша барышня. Сирота. Рада, небось, что жених объявился? Сказывал ей?
— Неудобно как-то. Боюсь чего-то, — признался Павел Петрович.
— Ну вот, это уж ни к чему, — сказал Евлашка. — В таком деле, сынок, девку бьют, как щуку острогой. Пиши ей, а я отнесу, — вдруг решительно предложил он. — Пиши!
Аносов уселся в кресло и, волнуясь, стал писать.
— Ты много не пиши и о дуростях не рассуждай, умная девушка с двух слов поймет, что к чему, — отеческим тоном наставлял Евлашка. — Кончил, что ли? Давай бумагу!
— Да куда ты пойдешь ночью! — запротестовал Аносов.
— Это уж мое дело, голубь, — дед взял письмо, засунул его за пазуху и ухмыльнулся в бороду. — Ну, в добрый час!
Прошел час, два, а Евлашка не возвращался с ответом. Полный тревожных дум, Аносов открыл окно и подставил разгоряченное лицо свежему ветерку. Тишина. На минуту в небе пролились журчащие звуки. Павел Петрович поднял голову: дикие гуси с криком летели к дальнему горному озеру.
Аносов вышел в палисадник. Ожидание томило его. Незаметно небо заволокло тучами, по листьям и крыше зашуршал дождик. Аносов зажмурил глаза и с замиранием сердца ждал, твердя про себя: «Евлашка, куда же ты запропастился? Иди же, иди скорей!».
С непокрытой головой и лицом он сидел под дождиком и широкой грудью вдыхал влажный воздух. Вода стекала со взъерошенных волос, пробиралась за шиворот. Постепенно промок мундир, а он всё сидел и бесконечно повторял:
— Иди же, иди скорей…
Но в эту ночь Евлашка так и не принес ответа.
Утром Аносов проходил мимо знакомого домика, боясь взглянуть на окна. Лишь только он поровнялся с калиткой, как она шумно распахнулась и в просвете встала Танюша с цветами в руках. Над прудом дымился туман, громко шумела Громатуха, оживленно перекликались птицы. Утреннее солнце радовало всех. Сердце Аносова учащенно забилось: он не смел поднять глаз. Тысячи росинок блестели на цветах, переливались в ярком солнечном свете.
— Вот вам мой ответ, Павлуша, — сказала она и протянула букет. — Я всё утро ждала вас… тебя…
Он осмелел, взглянул на нее. Две толстые косы короной украшали ее высоко поднятую голову.
— Ваш чудаковатый старик напугал меня. Кто же так делает?