Но вот пошли поезда, покатили эшелоны, набитые людьми в одноцветных серых шинелях… И вопрос, мучительно щемивший женскую душу, погас, как лампадный огонек.
Ивану сбрили черные кудри, сменили железнодорожную форму на солдатскую. Теодора не смогла проводить мужа до станции. На кого оставить перегон? Не хотели в Софии дать ей мужнино место путевого обходчика. Едва уломали начальство Ивановы друзья-машинисты. Отойдешь на час — узнают, расчет дадут. Тогда на что жить?..
Прощалась с Иваном на юру: стоишь повыше — видишь подальше. И Теодора долго смотрела вслед мужу, пока его поджарая, стройная фигура не скрылась за чертою, где земля сливается с небом. А что за этой чертою — страшно было подумать! Когда оттуда дует ветер, доносятся раскаты грома. Не того небесного грома, который возвещает дождь, несущий обновление и жизнь нивам, лугам и лесам, а земного, что уносит тысячи, калечит миллионы человеческих жизней… Слезы текут и текут. Ветер их сушит, оставляя на щеках следы соли. Соль выбеливает румянец, выедает пока еще незаметные, но уже не смываемые бороздки морщин.
Чуяло сердце, что не вернется Иван из огненного ада, чуяло и рыдало.
Петко рос. И мать вместе с сыном ходила в темные звездные ночи осматривать пути; Петко учился понимать свистки паровозов. А по свистку многое можно разгадать — не только руку машиниста, но и что у этого машиниста на душе. Сколько, оказывается, голосов, тонов и тембров у паровозного свистка!
…Затих орудийный гром, перестал свинцовый ливень. Пошли поезда с классами. Теми же, что до урагана войны. А в окнах третьего класса еще долго-долго мелькали костыли, пустые рукава!..
Когда Петко стал совершеннолетним, управление дороги разрешило ему, сыну погибшего солдата, как было сказано в приказе, вступить в исполнение обязанностей путевого обходчика вместо матери. И за парня ходатайствовали друзья отца. Несколько месяцев волынил директор управления, но подписал приказ, когда Теодора отнесла ему на Георгиев день четверть сливовой ракии домашнего изготовления и барашка, чтобы заранее «поблагодарить» за участие в судьбе сына.
Пришло время — и Петко встретил свою суженую. Девушку из Вакарела, Цветану. Стали жить втроем. А через годик появился четвертый член семьи. Дали ему, как исстари повелось на болгарской земле, имя деда — Иван. Бабка была счастлива больше отца и матери мальчика… Всю свою любовь и ласку, которую она не успела отдать мужу Ивану, обратила на Ивана-внука.
…Родится человек на земле, растет, и кажется ему, этак годков до двадцати, что уж больно медленно, телегой, запряженной волами, ползет жизнь. А дальше она все больше и больше набирает скорость и летит, как поезд под уклон. Но бывает и иначе. Если у человека есть большая любовь, забота или дело, которым он до краев заполняет душу и время, тогда его года текут, как река: чем дальше, тем шире, тише, раздольнее и красивее.
Может быть, не разумом, а сердцем разглядела Теодора жизнь, поняла, почему одни богатые, другие бедные, поняла, что это несправедливо и что справедливости можно добиться не троеперстием крестного знамения, а пальцами, сжатыми в кулак. Она была из гайдуцкого рода. И у Петко кровь гайдуцкая. За свободу жизни не пощадит. Друзья у него — огонь мо́лодцы. Как только Гитлер начал войну против Советской России, тысячи их ушли в партизаны. А Петко оставили, не взяли. У них дисциплина стальная, как эти рельсы. «Ты, — говорят, — незаменим на своем месте. И тут у тебя будет много работы».
…От шоссейной дороги каменный домик стоял в тридцати шагах, от железной — в пятидесяти. Денно-нощно проходят поезда, проскакивают автомашины, проезжают телеги, минуют пешие. Домик у всех на виду. Все одно, что стеклянный. Оттого у полиции и не возникало никакого подозрения.
А под каменным домиком было вырыто подполье. От гор сюда рукою подать. Темной ночью да по темному лесу партизан, глядишь, незаметно спустится. Подполье служило и партизанской явкой и госпиталем. Теодора иногда по дням не показывалась во дворе. А выйдет — кряхтит, на палку опирается. Вконец ослабела… Но это для постороннего глаза. На самом деле она поздоровей молодицы себя чувствует. И по нескольку дней глаз не смыкает. В госпитале бабка — и санитарка, и сестра, и лекарь. По списку партизанского отряда, она значится под кличкой «Майка», то есть мать.