Выходим за околицу. По косогору, обращенному к юго-востоку, несколькими ярусами спускаются в лог теплицы и парники.
Эту главу своего рассказа о Поликраиште я беру из записной книжки 1955 года. То, о чем в ней пойдет речь, принадлежит истории, и оно, как история, не стареет.
Закатное солнце, полыхнув последний раз над долиною жарким пламенем лучей, утонуло, словно в морских волнах, в синих гребнях гор. По полевым дорогам и проселкам гуськом потянулись к селу крестьяне… «Малый кооперативный двор», расположенный на границе парников и теплиц, по которому в безмолвном одиночестве бродил престарелый сторож, наполнился людьми, ожил и зашумел, как разбуженный улей. Звеньевые и бригадиры сдавали в канцелярию учетные табеля, собирались группами, чтобы побеседовать о своих трудах и заботах, поделиться новостями. Прослышав о приезде советского корреспондента, они подходили ко мне и крепко пожимали руку:
— Здравей, братушка. Добре дошел!..
Двое или трое приветствовали по-русски:
— Здравствуй, братишка. Добро пожаловать!
— Значит, и в Советском Союзе известно о существовании нашего села? — осведомился у меня мужчина широкой кости, с густою шевелюрой, на которой уже осел нетающий иней человеческой осени.
Я сказал, что мне доводилось встречать болгарских огородников на нижнем Дону и в Таврии и что среди них, помнится, были потомки крестьян из Поликраиште.
— О, наши земляки разбрелись по всему свету!.. Есть которые ушли и остались в других странах, пустили там свои корни. Но большинство были гурбетчиями — по-вашему, отходниками. В Румынию ходили, в Чехию, Венгрию, в Германию. Отработают сезон, а зимовать возвращаются домой.
— Было время — ходили, — вступил в разговор другой кооператор, лет пятидесяти, худощавый и подвижной, будто в него пружина вложена. — Прадеды наши ходили, деды, отцы и мы по наторенной тропинке… Конечно, не из-за любви к странствиям, а потому, что нужда гнала… Бай Илия, к примеру, — он кивнул головой в сторону моего собеседника с густой серебряной шевелюрой, — половину планеты обошел… Село наше — тысяча домов, а если насчитаете полсотни семейств, где не было гурбетчии, то и этого много!..
— Дома сидеть — с голоду околеть, — молвил бай Илия, вспоминая старое недоброе время, и, очевидно, по привычке широко развел длинными, точно крылья ветряка, руками. — Такая у нас сложилась поговорка. Своя земля не кормила… Вот смекните: средний крестьянский двор на пять-шесть ртов имел полтора гектара надела. При тогдашних урожаях, как ни бейся, концы с концами не сведешь. Да к тому же двести семей вовсе не имели ни пашни, ни лугов… Куда мужику податься? В город? Там рабочие руки не нужны; своих заводов не строили, в мастерских и без нашего брата хватало пролетария, улицу подметать — тоже… Вот мы и вынуждены были искать счастья на чужбине!..
Раскуривая духмяные сигареты, кооператоры старшего и среднего поколения вспоминали тяжкие прежние годы, дальние дороги.
…На исходе зимы, — однако, раньше, чем потянутся в северные страны перелетные птицы, — мужское население трогалось из села, чтобы поспеть к месту до наступления весны. Хозяйство, дом и малолетние ребятишки оставались на попечении жены. Исполнится сыну тринадцать — отец берет его с собою: пора помогать семье и учиться сложному и мудреному искусству огородничества.
Были и такие, кто, уйдя за тридевять земель, появлялся на селе раз в пять лет. Но кто, где и сколько бы ни жил, он оставался гражданином Болгарии: придет срок военной службы, вспыхнет ли война — и он без «повестки» возвращается на родину, чтобы исполнить свой сыновний долг.
Отходник отходнику рознь. Между людьми этой категории сложилась целая система эксплуататорской зависимости, порожденная волчьим законом капитализма. На верхней ступени находился «га́зда» — хозяин, сельский кулак, снимавший за свои деньги в аренду землю у румынского чокоя, венгерского или другой национальности помещика, покупавший сельскохозяйственный инвентарь и живое тягло. Арендатор содержал штат торговцев овощами и надсмотрщиков — людей доверенных, обычно родственников. У него в найме работало несколько старых и опытнейших овощеводов, которые исполняли роль бригадиров и агротехников. Ступенью ниже стояли те, кто выращивал рассаду, потом ратаи, или мотыжники, за ними — чираци (ученики-подростки). Львиную долю доходов арендатор загребал в собственный карман. Рядовые рабочие — девять десятых от всего отряда отходников — получали за потогонный труд жалкие гроши.