Димитр рассказывает о медведях, будто наблюдал за их жизнью и повадками в продолжение многих месяцев.
Михайлы Ивановичи, Анастасьи Ивановны и Мишутки любят понежиться на припеке и отдохнуть в прохладе. Лучшего места им трудно найти: поляна — настоящий курортный солярий с каменным подом, покато сползающим к юго-востоку, а рядом скала, изрытая, как сотами восковая рама, пещерами, в которых залег вечерний сумрак. Но, кроме отличных «жилищных условий» и «двора», медведей устраивает «приусадебный участок». Под боком никем не мерянные и никем не саженные плантации дикой малины. А эта ягода, вызревшая в горах, куда слаже той, что растет в долине! Нелегко ее брать Топтыгину: лоза колючая, шипы, точно пчелы, жалят, и вьется она по такой крутизне, что только пернатым к ней подступиться. Но медведь, утверждают в Риле, если ему шепнуть на ухо, что на луне течет медовая река в малиновых берегах, — он и туда залезет! Ловок косолапый лазить. Как альпинист, спускается и взбирается по крутым скалам!
— Ну что ж, подразним сладкоежек?! — подморгнул Димитр, закончив обозрение медвежьего городища. — Ахмед, Петко! Снимайте рюкзаки! Доставайте завтрак!..
У нас два рюкзака. Один через каждые полчаса кочует со спины на спину. А другой с начала пути несет Ахмед. «Когда он станет мне в тяжесть, — говорит, — сам сниму. Мне закаляться надо. Небось, за моего предка Михаила, в чью честь назван тот „камик“, рюкзаки, то бишь торбы, никто не носил!» Ничего не скажешь, аргумент веский.
Петко расстегивает свой рюкзак и вынимает из него нейлоновый куль килограммов в пять весом. Сквозь мутную оболочку мешка сверкает морозной россыпью сахар-песок.
— Расставляйте пригоршни! — призывает Димитр. — Пригоршня — мера. У кого она больше, у того больше сердце, значит, и доза бо́льшая требуется для восстановления нормальной жизнедеятельности. Медики всех континентов, кажется, сошлись на едином мнении: сердце человека по своему размеру соответствует приблизительно его кулаку. А кулаком называется стиснутая половина пригоршни. Не правда ли, врач? — И он обращается к русской женщине-врачу, идущей в нашей группе вслед за гречанкой.
Дорога веселее и легче, когда с тобой шагает веселый проводник. Каждый делает двумя пятернями «лодочку», а кто и «баржу». Димитр «загружает» пригоршни из куля до «бортов», приговаривая:
— Сухой песок — сухой паек. Чистые углеводы! Моментально впитываются в кровь. После второй пригоршни усталость испаряется, как лужа на экваторе!..
Мы едим, уподобляясь нашим давним предкам, не подозревавшим о возможности появления в быту сервизов. И тем слаще кажется сахар.
— А медведям, спящим рядом, в берлогах, снятся, наверное, сладкие сны, — глубокомысленно изрекает, перемалывая во рту сахар, Ахмед. — Пробудись они в эту минуту, клянусь аллахом, сожрали бы всех нас вместе с этим нейлоновым чувалом!
— Мишо бы не тронули, — отозвался Петко. — Понеже он по́том пропах!
— Тебя тоже не стали бы есть, — спокойно парировал Мишо. — В тебе яду много. И Димитр ушел бы живым: бегает, как заяц!..
Семеро из нас довольно быстро насытились сахаром, а Петко и Ахмед уничтожили еще по колесу колбасы.
— Если не ошибаюсь, кто-то нынче утверждал, что перевелись на земле богатыри, — обращается к Петко и Ахмеду, сводя в улыбке седые дуги бровей, гречанка. — С таким аппетитом, как у вас, ел только Геркулес!
— И Крали Марко! — добавляют болгары, называя имя своего сказочного богатыря.
— Еще Илья Муромец и, наверное, Добрыня Никитич! — продолжают галерею богатырей русские.
— А теперь за мною, впе-е-ре-ед! — зычно скандирует смеющийся Петко.
— Команду отменить! — выкрикивает Димитр. — В горах единоначалие должно быть столь же строгим, как на фронте. Слушай меня: оглянись назад!..
Мы повернулись и застыли, ослепленные чудесным зрелищем. В ущелье под нами клубились белые облака. Создавалось впечатление, будто в зеленых берегах ущелья, чем дальше уходящих, тем больше расступающихся, течет бурная, укрытая густою молочной пеной река. И там, за последним перевалом, у горизонта, она вливается в безбрежный небесный океан. Где-то на дне этой реки лежит Боровец. Над нами чуть сероватый шатер неба, словно сшитый из чисто выбеленных полотнищ льна. Уже без команды мы надеваем очки: яркий свет наступившего дня колет глаза. Кажется, что солнечный шар растопился и растекся, прорвав свою оболочку.