— Славчо, — охотно ответил мальчик. — У меня было воспаление легких. Но сегодня я уже не больной… Не вовремя простудился. Как раз конец четверти. По алгебре кубические корни объясняла учительница. Но ничего, я за каникулы догоню ребят. Хорошо, что вы пришли. Папе будет весело. Его бай Ганю и тетя Стояна приглашали сегодня. А он не пошел. Из-за меня, конечно. Со мной могла бы посидеть тетя Златка. Вы ее не знаете? Это наша няня. Да папа ее отпустил. Говорит, идите, встречайте Новый год в кругу своей семьи, а я со Славчо сам посижу. Она пирогов напекла нам, поросенка приготовила. Лучше тети Златки никто пирогов не умеет печь!..
Я слушал мальчика и кое-что начинал понимать. То, что он сын женщины, с которой писан портрет, в этом не могло быть никакого сомнения. Между тем Славчо ни разу не упомянул слова «мама». Значит… Спрашивать у мальчика было по меньшей мере нелепо.
Скрипнула дверь. Вошел Пенчо, раскрасневшийся, возбужденный, со свертком под мышкой.
Заглянув в спальню, он расплылся в блаженной улыбке.
— Вижу, что вы уже познакомились. Ну, добро!..
Он глянул на часы, состроил смешную, страшно удивленную мину и сказал, обращаясь к Славчо:
— Тебе, сынок, спать пора. Пора, пора! Поздравь нас с наступающим Новым годом. И спать. Нельзя переутомляться. Ты еще болен!
Мы пожелали нашему юному другу здоровья, счастья, успехов в учебе, а отец, поцеловав его, закрыл кроватку пологом.
Было десять часов. Общими усилиями мы стали сервировать стол. Хозяин не в пример нам оказался заправским официантом.
В одиннадцать часов по местному и в двенадцать часов по московскому времени Пенчо предоставил мне слово. Я поднял тост за Родину, за наши семьи, за друзей!
И разговор перенесся на ту северную параллель, где стоит Москва. Хозяин и расспрашивал меня и рассказывал. Он дважды бывал в Москве и полюбил ее любовью русского.
Выпили за болгарский Новый год. Посидели. Вспомнили общих знакомых.
Пенчо снял с руки часы и положил их возле себя на стол. Я глянул на свои — без четверти час. Хозяин наполнил бокалы. Потом он поднялся, устремил взор куда-то вдаль. Помолчав, проговорил просто и торжественно:
— Я поднимаю эту чашу в память матери Славчо — Надежды, славной партизанки и чудесной дочери болгарского народа. В этот час 1 января 1944 года ее повесили фашисты.
Спустя несколько минут я сказал:
— Славчо — вылитая мать!..
— Похож. Но у него многое от отца. Так говорила Надежда. Я ведь его отца не знаю. Он вместе с Надеждой сражался в другом партизанском отряде, на Риле. Во время одного из боев их отряд был наголову разгромлен. Погиб и Димитр — отец Славчо. Надежда две недели скрывалась в горах, пока случайно не натолкнулась на нас. Я нашел ее тогда в лесу. Она была почти что без сознания. И держала в одной руке автомат, а в другой — букет эдельвейсов. Не знаю, почему!
— Славчо — приемный?!
— Да. Но он этого пока не знает. Я ему скажу после, когда вырастет и станет на ноги. Может быть, это с моей стороны неправильно. Но так лучше. Пусть видит, что у него есть отец. Ребенок должен иметь кого-то очень родного!..
И на мужественном лице хозяина засветилась улыбка, нежная и душевная. Она показалась мне отсветом внутреннего неугасающего огня, горящего в этом человеке.
— А сын хороший у меня растет, — проговорил Пенчо таким же нежным и душевным голосом. — Весь в мать, и, наверное, действительно, у него многое от отца!..
Я не стал больше спрашивать Пенчо ни о чем, что касалось его семьи. Но когда в ту новогоднюю ночь мы с ним прощались, он как будто нечаянно обронил:
— Она была гораздо красивей, чем на портрете. Она была достойна кисти Рафаэля. Но глаза — такие у нее были. Я их рисовал с глаз Славчо!..
Я по-прежнему встречаюсь с Пенчо. И очень часто думаю о нем. Почему-то он представляется мне всегда таким, каким я видел его на Пирине — с букетом эдельвейсов в руках. Может быть, потому, что вся жизнь этого человека красива и чиста, как бессмертный цветок гор.
1955 г.
Живые ключи
Село ютилось у большой дороги. С четырех сторон его обступал дремучий лес. За околицей, в лощине, поросшей малахитовым разнотравьем, били из-под земли родники. В летний зной путник, приникая жаждущими губами к чистому, студеному источнику, благословлял этот чудесный уголок природы. И само село люди назвали Горски Извор, что значит Лесной Ключ.
Вдоль дороги стояли четыре корчмы: «Семейное счастье», «Глубокая тень», «Встреча друзей» и «Спящая красавица». Бойкими вывесками корчмари наперебой зазывали проезжих, местных крестьян, дурманили их сивухой и обирали. В соседстве со «Спящей красавицей» разместилась церковь. Отец Варлампий, бравший с бедняка за крещение новорожденного последнего петуха, по воскресеньям вещал с алтаря после похмелья проповеди о бренности всего земного, сулил мирянам за их покорность и смирение судьбе царствие небесное и вечное блаженство на том свете.