Снисходительно улыбнувшись женской слабости, Самарджиев выждал, пока все было уложено на свое место, потом достал из ящика письменного стола тетрадь и снова завел беседу о доме.
— Сюда у меня занесена каждая стотинка, израсходованная на строительство. Вот общий баланс. Дом обошелся в четырнадцать тысяч левов. Все до последнего гвоздя куплено на деньги, заработанные в кооперативе. За два минувшие года мы с женою получили на трудодни без малого тридцать тысяч левов. Построились, ни в чем особенно себе не отказывая. Правда, сам с супругой и кирпич делал и стены клал!..
…Дом вершит крыша. Черепица красива и по своей долговечности ровня кирпичу. Кооперативы и крестьяне не делают черепицы, в этом нет необходимости, поскольку заводы с лихвой обеспечивают спрос и государство продает ее по весьма низким ценам. А перевезти тысячу плиток для кровли дома с базы селькоопа — две ездки на волах.
Строится болгарский крестьянин. Капитально строится, навек. Восемьдесят процентов сел страны обновилось уже за годы народной власти. Каждый день сорок семей кооператоров вселяются в новые дома.
…Как-то я провел три дня во фракийском селе Рыжево Конаре и стал невольным свидетелем болгарских темпов строительства. Крайняя усадьба одного из кооператоров-молодоженов представляла собой в день моего приезда огороженную легким забором пустошь. Вдоль плетня были аккуратно сложены кирпич, песок, известь, тес, деревянные брусья. В две ночи на этом месте вырос, как в сказке, дом-теремок. Молодой хозяин пригласил меня на новоселье. За празднично накрытыми столами в трех комнатах сидело полсотни гостей. Дом строила вся улица. Люди работали не за плату, просто помогали соседу, как положено по традиции, а главное, по совести. Еще утром они укладывали на стропила черепицу.
А вечером под новой счастливой крышей веселье лилось через край.
1957 г.
Женщина с Красной Поляны
Помещение цеха, широкое, как софийские бульвары, протянулось на длину квартала. Вдоль стен, по правую и левую руку, рядами стоят швейные машины, над которыми склонились женские головы в белоснежных косынках. Посредине — стометровая брезентовая лента конвейера. На расстоянии шага друг от друга медленно движутся по ней пары легких, элегантных босоножек всех цветов весеннего букета.
Вдоль тесного строя машин проходит полная женщина лет тридцати пяти — сорока с пышной куделью черных, как вороново крыло, волос. Это Станка Котева, руководитель отделения пошивочного цеха обувного завода имени 9 сентября.
Задержавшись на какую-то долю минуты около пожилой работницы, она бросает внимательный взгляд на быстро бегущую строчку нитки, словно бы читая ту строчку. В ее глубоких карих глазах вспыхивает огонек: сердце мастерицы радуется искусству и сноровке своей товарки.
Время от времени Станка, слегка нагибаясь к уху работницы, говорит ей несколько слов и продолжает свой путь дальше. Вот она остановилась за спиною белокурой девушки, сшивающей стельки.
— Ну как, Верочка, дела?
Девушка, не останавливая машины, на мгновение оборачивается. Ее взор полон дочерней ласки.
— Идут дела, тетя Станка!
— Вижу, что идут. Даже сказала бы, что бегут. Стельки, как блины у хорошей хозяйки с жаркой, намасленной сковороды, слетают. А ты говорила, ничего не получится!
— Трудно мне было сначала!
— Первый блин всегда комом. Зато потом под умелыми руками они пташками летят. Главное, во всяком деле иметь веру в свои силы!..
— Спасибо вам, тетя Станка: вы мне эту веру внушили!
— Так уж и внушила!.. Ты сама Вера!
И обе заливисто рассмеялись.
Немного погодя Станка сказала уже серьезно:
— Если человек очень захочет чего-либо, то у него непременно получится, если крепко задумает, сбудется… Тебе-то легко начинать свою трудовую жизнь. А вот каково нам было?!
Чистые глаза мастерицы заволокла пелена.
Тяжело было!
Родилась Станка в селе Габра — в пятидесяти километрах от Софии. Нужда была единственной, неотступной нянькой крестьянской дочери. В семье отца на каждого едока приходилась одна сотая гектара земли — площадь, которая при тогдашних урожаях давала зерна меньше, чем его было нужно, чтобы прокормить курицу. Едва встав на ноги, дети должны были заботиться о собственном пропитаний. Чуть пригреет весеннее солнышко, они уже гнут свои хрупкие спины на полях и во дворе чорбаджии. Кусок хлеба — ничтожная плата, но когда его нет, то нет ему цены.