Вечерами, уложив детей спать, старики усаживались на веранде своего домика и неспешно пили чай, – эта традиция нарушалась ими только в холодные зимние вечера. Чаепитие проходило обстоятельно, с соблюдением всех необходимых правил. Прежде всего, следовало отвлечься от суетных мыслей и сосредоточить внимание исключительно на чайной церемонии. Старик Сэн и старик Сотоба знали, как этого добиться. Вначале Сотоба доставал свиток, покрытый иероглифами: там были записаны старинные стихотворения, позволяющие скорее достичь нужного состояния души. Любимым стихом Сотобы и Сэна был следующий:
Сотоба вслух читал это пятистрочие, медленно, по одной строке, чтобы живее представить и сильнее почувствовать то, о чем там говорилось. По окончании чтения старики долго смотрели на закат, – и на этом предварительная подготовка к чаепитию заканчивалась.
Заваривание чая требовало высочайшего мастерства; бывало, что люди всю жизнь учились ему, но так и не могли достичь совершенства в этом сложнейшем деле. Само собой разумеется, что весь процесс проходил у стариков размеренно, с соблюдением необходимого ритуала. При этом, вода и огонь, – необходимые элементы приготовления чая, – заслуживали пристального внимания.
Посуда для чая была самой простой работы, лишенная каких-либо украшений, ибо она не должна была отвлекать от того, для чего была предназначена. Чашки для готового напитка были маленькими, потому что только в малых количествах проявляется вкус: большое подавляет свою сущность, а малое – выявляет ее.
После первого же глотка чая на душе теплело, после второго разливалось блаженство, а после третьего – дух просветлялся и витал в эмпиреях, дабы вернуться оттуда просвещенным и укрепленным. В полном молчании выпив по две чашки, Сэн и Сотоба чувствовали, что можно заводить разговор.
– Идет зима, – задумчиво произнес Сотоба, отрешенно глядя на темные небеса.
– Еще не скоро, – меланхолически возразил Сэн.
– Я уже чувствую ее дыхание по утрам.
– По утрам чувствуется холодное дыхание зимы, – согласился Сэн.
– Все больше листьев опадает в парке. А сегодня почернели кончики лепестков у белых хризантем, – сказал Сотоба, и его глаза увлажнились.
– Сколько трогательного в увядании, – вздохнул Сэн.
– Оно прекрасно, как прекрасна затаенная печаль, сопровождающая нас в жизни.
В разговоре наступила долгая пауза.
– Золотая и багряная листва, отраженная в синеве озера, – что может быть красивее? – нарушил молчание Сэн.
– И за это мы любим осень, – сказал Сотоба и, оживившись, прочитал на память:
– Так, так, – кивнул Сэн и прибавил:
– «Но останется замерзающий чахлый тростник на морском берегу»… Разрушение и одиночество скроет время. Все станет невидимым в бесконечной дали пустоты.
– Да, это так, – сказал Сотоба.
В разговоре наступила долгая пауза.
– Когда мы молоды, множество нитей привязывают нас к жизни, – сказал Сэн. – Потом они рвутся одна за другой, пока не порвется последняя.
– У меня как раз осталась последняя, – отрешенно проговорил Сотоба.
– Страх перед смертью?
– Страх перед смертью? Но я давно понял, что смерть – не хуже жизни.
– Это так, – согласился Сэн.
– Страха у меня нет. Моя последняя нить – мой сад, и небо над моим садом, – сказал Сотоба.
В разговоре наступила долгая пауза.
– А у меня есть страх – страх за детей, которых я должен вырастить, – виновато сообщил Сэн.
– У каждого своя судьба.
– Я не рассказывал вам, уважаемый Сотоба, как попали ко мне Такэно и Йока? – с некоторой робостью спросил Сэн, которому очень хотелось рассказать об этом.
– Я с удовольствием выслушаю вас, уважаемый Сэн, – поклонился ему Сотоба.
– Благодарю вас, уважаемый Сотоба, – ответил ему поклоном Сэн.
– Итак, в то время я жил в небольшой рыбацкой деревне на берегу океана. Долго мне пришлось бы говорить о том, как я попал туда…
– Прошу вас не смущаться и поведать об этом. Время, потраченное на рассказ о судьбе человека, не пропадает даром.
– Вы великодушны, уважаемый Сотоба, – Сэн поклонился ему до земли. – С вашего милостивого позволения, я продолжаю… Как я попал в эту деревушку? Меня принес в нее поток жизни. С юношеских лет я мечтал стать поэтом, подобным Кокамонъину-но Бэтто или Инбумонъину-но Тайфу, или Минамото-но Цунэнобу, или, на крайний случай, Киехари-но Мотосукэ. Мои родители были в ужасе от этого. Они боялись, что я повредился умом, ибо целыми днями напролет я твердил стихи этих величайших пиитов, или пытался сочинять собственные. Мой отец, придворный каллиграф господина Осикоти, хотел, чтобы я также занялся каллиграфией, дающей большие доходы и солидное положение в обществе. Но обыденное существование служащего внушало мне такое неодолимое отвращение, что, в конце концов, не в силах переубедить отца, я ушел из дома. Вместе с монахами-скитальцами я обошел почти всю страну, бывал в священных храмах, хранящих мудрость древних, видел дивные красоты природы. О да, я видел две великие реки, впадающие в одно озеро, а на нем видел я лодки под парусом, плывущие к берегу, гусиные стаи, опустившиеся на песчаную отмель, вечерний дождь, заходящее солнце, осеннюю луну, снег на горных вершинах; слышал, как звонил колокол в храме, и бушевала буря в горах.