Улица такая же, как вчера. Или когда там? Условно вчера. Он ждет, присматриваясь. Ничего не меняется, и он сходит с крыльца, идет по дорожке, где он… где он что? очнулся? воскрес? умер? Проскочив это место поскорее, он доходит до небольшой калитки, ведущей в переулок. И останавливается.
Все так же тихо. Все так же пусто. Словно застыло во времени.
Сет пытается припомнить, как выглядели окрестности, когда он здесь жил. Справа станция — собственно, одно только станционное здание, ничего примечательного. А вот налево — дорога к Хай-стрит, где находился супермаркет. И одежные магазины там вроде бы тоже имелись. Без шика, но однозначно лучше надетого на нем сейчас.
Значит, налево.
Налево.
Он не двигается с места. Мир вокруг тоже.
«Либо налево, либо сиди тут и дохни от голода».
На секунду второй из вариантов кажется заманчивее.
— Плевать! — говорит он наконец. — Ты и так помер. Что с тобой еще может случиться?
Он сворачивает налево.
Сет идет ссутулившись, сунув руки в карманы спортивной куртки, хотя они и оказались чуть не под мышками. Чья это была куртка? Папа вроде никогда ничего подобного не носил, но кто в детстве запоминает, что на ком надето?
Он украдкой посматривает по сторонам, часто оборачивается — нет ли кого сзади? Доходит до улицы, ведущей к центру. Если не считать огромного провала посередине, в котором кустится целая роща сорняков, все так же, как и везде. Покрытые слоем пыли машины на ободах, облупившиеся дома и никаких признаков жизни.
Он останавливается на краю ямы. Похоже, где-то прорвало трубу и подмыло асфальт, как иногда показывают в новостях; там еще обычно вокруг вертолеты с журналистами и долгие паузы в эфире.
Покореженных машин в провале нет, и на краю тоже, так что, видимо, все обрушилось уже после того, как в городе прекратилось движение.
«А что, если оно и не начиналось? Что, если этого места вообще не существовало, пока я…»
— Хватит! — обрывает он себя. — Ну-ка, прекрати!
«Как-то подозрительно много здесь растительности», — мелькает неожиданная мысль. Все эти сорняки и непонятная трава, прущая из всех щелей, как, например, здесь, в этой огромной дыре.
Тогда получается, здесь могут быть и…
Не успев додумать слово «звери», он замечает лису.
Она застыла там, на дне, притаившись в зарослях, и удивленно поблескивает глазами из темноты.
Лиса.
Настоящая, живая лиса.
Она моргает настороженно, но пока без испуга.
— Что за фигня? — шепчет Сет.
С едва слышным тявканьем через спину лисы неуклюже перебираются три лисенка — и тоже замирают при виде стоящего над ними Сета.
Они смотрят, готовые в любую секунду сорваться с места, и ждут, что он сделает дальше. Этого Сет и сам не знает. Глазеет на рыжие морды и блестящие глаза. Пытается прочесть в них, что все это значит.
Наконец, вечность спустя, он отодвигается от провала, но лиса с детенышами продолжают смотреть ему вслед.
«Лисы, — думает он, шагая по улице. — Настоящие лисы».
Возникшие точь-в-точь тогда, когда у него мелькнула мысль о зверях.
Словно он сам их придумал.
Он спешит к Хай-стрит, все так же набычившись и ссутулившись, еще более подозрительно поглядывая по сторонам. Такое ощущение, что в любой миг кто-то выскочит из кустов, зарослей на газоне или трещин в мостовой.
Но ничего не происходит.
Силы снова утекают быстро, слишком быстро — добравшись до пешеходной Хай-стрит, Сет валится на ближайшую скамейку, тяжело дыша после короткого подъема в горку.
Его берет досада и злость. Три года состоял в школьной легкоатлетической команде, унаследовав любовь к бегу по пересеченной местности от матери (общее хобби почему-то не сблизило их, а скорее наоборот). Да, предположим, звездой команды он не был, школа Босуэлл-Хай часто плелась в хвосте, но все-таки… Не настолько же, чтобы выдохнуться за несчастные пять минут ходьбы.
Он вертит головой. Хай-стрит — это на самом деле просто длинная узкая площадь, перегороженная с обоих торцов рядом металлических столбиков. Когда мама водила их сюда с Оуэном, на каждом шагу продавались засахаренный миндаль и попкорн, свечи ручной работы и браслеты, якобы помогающие от артрита, часы с этническим орнаментом и картины, которые даже карапузу Оуэну казались уродскими.
Теперь тут нет ничего. Огромное пустое пространство, буйно поросшее вездесущими сорняками, в окружении заброшенных домов — все как везде.