Мастерские
Мелихова очень беспокоило, как отнесутся его воспитанники к труду. И возможно ли, чтоб люди, на языке которых понятие «работать» переводилось словом «ишачить», научились любить и уважать труд?
— Ведь надо же, чтобы они захотели работать! Надо же, чтобы они каким-то образом поняли необходимость этого? — говорил он Погребинскому перед приездом бутырцев. — Что кроме хорошей книжки, которая будила бы воображение, может дать им такое понимание?
Но Погребинский не согласился с Мелиховым:
— Не книжка, а потом жизнь, а прежде всего — жизнь, а с нею — книжки. Товарищ Ягода это ясно определил: нужна человеку обувь — пусть сошьет ее себе! И когда он увидит, что хороших сапог или табуреток без книг не сделаешь, — он сам их запросит, будьте уверены!
Воры любят обувь. Особая страсть, особый шик — сапоги и ботинки. Значит, их должно заинтересовать обувное дело. Они ценят физическую силу. Значит, многих из них может увлечь кузница. И главное, чтобы не было скучно, чтобы работать было интересно, весело… В дальнейшем, когда мастерские наладятся, можно производить спортинвентарь. Спорт для молодого парня — дело кровное!
Все это воспитатели понимали, но самое трудное было в том, чтобы правильно начать.
В коммуну приехали инструкторы по обувному и кузнечному делу.
Мелихов повел их знакомиться с болшевцами.
— Вот они, наши молодцы, — сказал негромко Федор Григорьевич.
Ребята ожидали завтрака, курили, развалясь на койках, вяло о чем-то спорили. Рябоватый, приземистый паренек, задрав ногу на подоконник, прикручивал проволокой отставшую подошву. Может быть, он готовился в далекий путь.
— Теперь в коммуне жизнь весело пойдет! — сказал Мелихов громче, чтобы его услыхали все. — Знакомьтесь — ото приехали к нам мастера.
— Хм, мастера, — иронически протянул кто-то.
— Мы сами мастера, — хвастливо намекнул Калдыба — парень, известный тем, что с двумя другими ворами бежал из арестного дома, связав охрану двух внутренних постов и наружного часового. Он был действительно в своем роде «мастер».
— Фальшивомонетчики, что ли? — с ехидством осведомился из угла Умнов.
— Молодцы, бойкие! Кое с кем я в прошлом году на рынке виделся, кажись, — ухмыльнулся пожилой, высокий приезжий.
Под глазами, на переносице, на скулах у него дрожали мелкие добродушные морщинки.
— Фальшивую монету я чеканить не умею, — продолжал он с притворным сожалением. — Зато настоящую деньгу могу ковать. Кузнец я. Зовут меня Павел, по фамилии Демин.
Мелихов представил другого приезжего — сутулого, молчаливого человека:
— Это инструктор по сапожной специальности. Тоже вольнонаемный.
Сутулый инструктор смущенно переминался с ноги на ногу. Он держал под рукой большой тяжелый сверток.
— Вы знаете, что жить в коммуне и не работать — нельзя, — сказал Мелихов. — Все должны работать! Каждый может выбрать себе специальность по своему вкусу. А так как всякий труд должен быть оплачен, то и у нас будет зарплата.
— Будете деньги платить? — заинтересовался Калдыба.
Деньги ему были очень нужны: вот уж третий день никак не удавалось раздобыть водки.
— Нет, денег не будем платить. Деньги будем платить, когда мастерские станут работать с прибылью, когда вы сделаетесь мастерами! А до тех пор… Вы все курящие… Требуете махорки. Вот мы и будем рассчитываться махоркой. Кто хорошо будет работать, тому полторы столовых ложки махорки, кто похуже — тому ложку или ложку с четвертью, а то и пол-ложки…
— Ну и зарплата! — фыркнул Калдыба с презрением.
— Работайте лучше, учитесь скорее, будете получать и червонцы.
— А если я не буду работать, что же, вы мне махорки не дадите? — спросил Гуляев, ни на секунду не допуская такой возможности.
— А конечно, — подтвердил Мелихов с удивительным спокойствием. — Раз ты не будешь работать — значит, не хочешь быть в коммуне. Почему же коммуна должна давать тебе махорку?
Дело приобретало неожиданный и мало приятный оборот.
Федор Григорьевич объявил, что мастера приступят к работе завтра.
На другой день после завтрака сапожник, дядя Андрей, обошел весь дом в поисках места, где поудобнее расположиться с инструментами. Переходя из комнаты в комнату, он недовольно качал головой. Везде было тесно. Пришлось обосноваться в коридоре. Сюда он приволок со двора пахучую сосновую доску, приладил ее на два толстых обрубка и проверил устойчивость временного верстака.
Потом развязал, не торопясь, сверток, который все время таскал подмышкой, и вывалил на доску разнообразный инструмент: молотки, ножи, рашпили, шила, колодки. Из мешка шлепнулись также три изношенных кривых ботинка — женский, мужской и детский.
— Э, сынок! — неожиданно окликнул дядя Андрей проходившего мимо Гуляева. — Что у тебя на ногах, никак лапти?
— Врешь, старая перешница, — возмутился тот и лихо пристукнул о пол каблуками. — Сам лапотник. Ботинки у меня — класс.
— То-то, класс. Проволоки, заметно, полпуда. Горит на вас обувь, — и дядя Андрей таинственно поманил Гуляева к себе пальцем:
— Подь ко мне.
— Зачем?
— Иди, не укушу, дельце есть.
Гуляев засунул руки в карманы и подошел с таким независимым видом, словно оказывал сапожнику величайшее одолжение.
— Проволока зря намотана, — качнул головой сапожник. — Давай гвоздочками подобьем подошву? Оно понадежнее будет.
Гуляев хитро прищурился:
— А за работу три шкуры сдерешь? Знаем мы вашего брата, частников.
Щетинистые губы дяди Андрея обиженно надулись.
— Какой же я частник? Починю задаром! Скидывай башмаки, — вразумлял он.
— Что, сдрейфил, Леха? — подзадорил его сзади болшевец Хаджи Мурат.
Хаджи Мурат был увлекающийся парень. По национальности он был поляк. Звали его Юзиком. Черные, жесткие, прямые волосы и выпуклые скулы делали его похожим на монгола. На вопросы, откуда он родом, он неизменно отвечал: «С Кавказа». И принимался пространно рассказывать свою историю.
На Кавказе он командовал отрядом чеченцев, воевал с русскими войсками. Однажды поссорился с чеченским командиром Шамилевым и, чтобы спастись, убежал в горы. Кое-как добрался до русских. Однако у русских ему не понравилось. Через неделю он в сопровождении пяти верных товарищей бросился обратно в горы. С великим трудом они отбивались от погони, дрались с целым батальоном русских. Гибель была неминуема. Тогда Юзик выхватил саблю наголо и бросился на русских с криком: «Хазават!» Русские оробели, смешались, расступились перед ним.
— Что такое «хазават»? — спросил его как-то Умнов.
Находчивый Юзик ответил, не моргнув глазом:
— Смерть капитализму!
Третьего дня Юзик, к несчастью своему, рассказал эту историю Накатникову. Тот молча выслушал его и вместо того, чтобы похвалить за храбрость, заметил пренебрежительно:
— Ну, это клеишь! Эта история случилась сто лет тому назад, когда твой дед сосал мамкину грудь, а тебя и твоего отца еще и на свете не было. Это был такой Хаджи Мурат, и написано о нем в сочинении графа Толстого.
Юзик был посрамлен. Он потерял славу храбреца, хотя и приобрел — имя Хаджи Мурата.
С момента появления инструкторов он находился в возбужденном состоянии. Он и сам не знал, что его собственно так беспокоило. Он то возмущался тем, что теперь махорку будут выдавать только работающим, то начинал объяснять болшевцам, что раз они знали, идя в коммуну, что в ней надо работать, — теперь нечего зря бить языком.
Сейчас ему хотелось посмотреть, как будет мастер ковырять шилом башмаки Лехи. Его поддержали другие ребята.
— Уважь гостя, скинь коней!
— Дай ему с условием, чтобы за десять минут сделал, — солидно советовали они Гуляеву.