— Я подкую, — заторопился Королев. — Где мой ручник? Дай-ка сюда, — и он протянул к Умнову руку.
— Нет, не выйдет это дело.
В первый раз за время работы в кузнице отказывались дать Королеву лучший ручник.
— Дай! — грозно наступал он на Умнова.
— Не дам.
Королев попробовал вырвать, но Умнов цепко держался за молоток.
— Дядя Павел, Умнов ручник не дает, — пожаловался Королев тоном избалованного любимчика.
Он был уверен, что Умнов будет поставлен на свое место.
— Возьми другой, — рассудительно сказал Королеву дядя Павел.
Королев до вечера не произнес ни слова. За день он подковал семь лошадей, а Умнов — десять.
Вечером в сенях дома Филиппа Михайловича Умнов встретился с Шуркой. В сенях пахло старыми хомутами и куриным насестом. Этот запах и поскрипывающие половицы под ногами последние дни особенно сильно волновали его. И теперь, когда рядом с ним стояла Шурка, он молча попытался обнять ее. Но Шурка легко выскользнула из его неумелых рук и угрожающе громко стукнула дверным запором.
— Дома отец? — глухо спросил он, чтобы как-нибудь скрыть свое замешательство.
— К отцу пришел?
В голосе Шурки слышалась явная насмешка. Умнов решительно двинулся к ней. Шурка распахнула дверь и, стоя на пороге, сказала:
— К отцу ходи, а со мной без пряников не заигрывай.
— Ладно, — сказал он и ушел.
А итти было некуда. Горькая обида легла на сердце, и весь день напряженной работы показался ему ненужным. Он шел, не думая и не замечая дороги. Потребность движения тянула его вперед. Теплый вечер обступал запахами, от которых слегка кружило голову. Хотелось одиночества, тишины.
— Саша!
Умнов вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял Накатников.
— Куда, Саша?
— За пряниками, — усмехнулся Умнов и, махнув рукой, пошел дальше.
— Вертай обратно, а не то я тебе дам фунт сушеных.
— Уйди.
Но Накатников крепко схватил его за плечи, тряхнул и повернул обратно.
Час тому назад, гуляя на станции, Накатников обратил внимание на странное поведение Беспалова. Парень угрюмо сидел на самом краю деревянной платформы и пропускал один поезд за другим.
«В Москву собрался, кто его мог отпустить? — размышлял Накатников. — А если не думает ехать, чего он тут сидит, точно прикованный?»
Накатников подошел к нему и спросил:
— Чего сидишь?
— В Москву подаюсь.
— Да ведь ты, голова-садова, три поезда пропустил.
Беспалов ничего не ответил.
— А зачем тебе в Москву? По увольнительной?
— Из коммуны ухожу.
Накатников рассердился.
— Дурак… Ну и дурак, — сказал он.
Беспалов не ответил.
— Пойдем, а то к ужину опоздаем, — сказал небрежно Накатников.
Беспалов встал и покорно пошел за ним.
А вот сейчас точно так же шел рядом с ним Умнов.
Заказ
Мелихов шумно вздохнул и оглядел сидящих перед ним воспитанников. По его лицу каждый из них почувствовал, что в коммуне произошло что-то необычное.
— Нам, колонии вчерашних воров, — начал он медленно, опустив глаза и сдвинув брови. — Нам, колонии вчерашних воров, — повторил он, — нам было оказано величайшее доверие. Красная армия дала нам заказ. Как мы ответили на эту большую и пока еще незаслуженную честь? Может быть, поднатужась, мы выполнили заказ раньше срока? Или блеснули перед заказчиком сапогами исключительного качества? Нет, мы не оправдали оказанного нам доверия. Мало того: мы допустили преступление. Мы обворовали Красную армию, — Мелихов стукнул ладонью по столу. — Из кладовой украдено пять пар заготовок.
В комнате наступила тишина. Было слышно, как шумели за окнами деревья, покачиваясь на ветру.
Мелихов медленно переводил взгляд с одного воспитанника на другого. Недалеко, почти напротив него, сидел Умнов. Он сидел красный, насупленный, видимо, нервничал. Мелихов внимательно посмотрел на него. Умнов низко опустил голову.
— Ну? — произнес Мелихов. — Кто скажет?
С задних рядов сорвался Дединов. Сощурив голубые холодные глаза, он крикнул резким голосом:
— Какой гад смеет позорить коммуну? Дайте мне, я его уничтожу!
Под ребятами заскрипели скамьи и табуретки. Мелихов ожидал от них вспышки гнева. Но никто не встал и не поддержал Дединова. Выкрик его прозвучал, как выкрик плохого актера со сцены.
Стало понятно, что сейчас правды не добьешься.
Мелихов встал,
— Мне все ясно, товарищи! Кто взял, тот придет ко мне. Можете расходиться. — Мелихов ушел.
Через несколько минут он из окна своей комнаты наблюдал следующую сцену.
Сначала к лесу прошел Умнов. Потом, озираясь, последовал за ним Дединов. Почиталов бродил, видимо, поджидая кого-то. Увидя Дединова, он сразу направился к нему, и они вместе, о чем-то оживленно разговаривая, скрылись в лесу. «Опытные воры так не сделали бы», усмехнулся Федор Григорьевич.
Умнов из леса пошел прямо к Мелихову. Он взялся за скобку двери и в нерешительности простоял так минуты две.
— Входи, Саша, я знал, что ты придешь.
Умнов вошел, стараясь не смотреть на Мелихова.
— Я, Саша, знаю, кто украл заготовки, — печально сказал Федор Григорьевич.
— Кто?
— Ты и еще…
— Кто еще?
— Еще Дединов и…
— За себя скажу, а за них не знаю, — процедил сквозь зубы Умнов.
— Пригрозили, значит, — не удивляясь, сказал Мелихов.
Умнов не понимал, как можно говорить с ним так ласково после того, в чем он сознался.
«Это напоследок, — думалось Умнову, — перед отправкой в тюрьму».
— Ну иди, — отпустил его Федор Григорьевич и, когда Умнов был в дверях, деловито распорядился:
— Пошли ко мне сейчас Дединова.
С Дединовым Мелихов разговаривал с полчаса.
По уверениям Дединова крал заготовки из кладовой Умнов. Почиталов стоял «на стреме», а Дединов только сбывал.
Мелихов не рассказывал болшевцам признаний ребят. В дни, когда бродяжий бог — Балдоха все настойчивее шатается по всем углам коммуны, нашептывая ребятам удивительные истории об удивительных краях, нужна осторожность. Может быть, достаточно одного незначительного толчка, чтобы вся коммуна рухнула и разбежалась.
Яростно наступает солнце на потеплевшую землю, настойчиво поднимается к солнцу трава, кудрявятся березы, ели и сосны выгоняют длинные бледно-зеленые побеги. На рассвете в парке отчаянно щелкают соловьи, зазывно кукуют кукушки. Воспитатели работают и днем и ночью, в мастерских, в общежитиях и на общих собраниях, толкуя с ребятами о заказах, о том, как важно выполнить их, помочь государству, и какой позор и бесчестие падут на коммуну, если заказы не будут выполнены в срок. Ходит по коммуне бродяжий бог — Балдоха, топчет ногами и заказы, и честь коммуны, и каждого коммунара. Нелегко добиться победы на избранном коммуной пути. Так думал Мелихов.
А Умнов переживал трудное время. Отношения с Королевым у него все обострялись. Другие ребята, работавшие в кузнице, видели, с какой симпатией относится дядя Павел к Умнову. Может быть, поэтому они держали сторону Королева. Один раз на работе Королев вздумал точить кинжал. Он точил его, посматривая на Калдыбу, и оба загадочно улыбались. Умнов насторожился. Отточив кинжал, размахивая им, Королев пошел плясать лезгинку. Умнов дважды отходил в сторону, остерегаясь кинжала, но Королев умудрился все же задеть ему кисть руки. Ребята в один голос заявили, что Королев сделал это нечаянно. Умнов старался не показать вида, как ему обидно и больно. Все его ненавидят, нет у него здесь друзей. После перевязки он уже на работу не выходил.
«Махнуть в Ташкент», однажды вслух подумал Умнов, греясь на солнечном припеке. Это горячее солнце ему показалось нездешним. Он закинул к нему лицо и улыбнулся. В кузнице кишки рвать, на кой чорт все это надо Сашке Умнову? Экая невидаль— кузнецом стать. Хапнуть побольше и завить горе веревочкой. Пусть Калдыбы и Королевы гнут спины, ежели это им нравится. Вот только денег надобно раздобыть. Проститься с дядей Павлом — и чорт их всех побери!