— Ну вот, — говорил он, царапая ногтем клеенку, — непокорства ищем, безбожья ищем, а оно под боком. Враг-то в семье завелся.
Вдова, зная, куда клонит Василий Петрович, виновато молчала.
— Совет да любовь, — продолжал тот. — Видно, я и братом твоему покойнику больше не прихожусь. Вся деревня в набат бьет, а меня и спрашивать не надо. Ну что ж, стар стал, дурак стал.
— Да не решили еще, — робко сказала вдова. — Все думаем. Без твоих советов никак не обойдемся. Ты не серчай, Василий Петрович.
Разоренов горько усмехнулся:
— Какие там советы. В углу постоим. Может, на свадьбе кусок со стола бросят.
Таня сидела бледная, прямая. Она сильно изменилась за эти дни. Прежнюю беспечность сменила в ней женская рассудительность.
— Алеша теперь уж не тот, подравнялся, — робко сказала она. — Теперь он мастерство узнал…
Разоренов строго вскинул на нее брови:
— Вору, милая, оттяпай руки, так он глазами украдет.
— К чему такие слова? Он у вас, Василий Петрович, ничего не крал.
— Эх, некому тебя, дуру, окоротить, — с сердцем сказал Дядя.
Вдова заплакала.
— Молчи, — кричала она дочери, — я не одна тебе хозяйка. Родня помогала выхаживать.
Василий Петрович, не торопясь, надевал шапку.
— Дите нагуляла — не тужи. Кто глуп не бывал — честь не забывал? Все покроем. Наш будет, разореновский. А родниться с вором — ни-ни, — веско закончил дядя.
Свадьба расстраивалась. Вдова не позволяла Лехе приходить к невесте. Коммунские ребята посмеивались:
— Что, брат, видно, жениться — не сапоги сшить?
Костинские парни при встрече издевались над Лехой:
— Ошибся, брат. Иди-ка за свадьбой в тюрьму. У нас не для вас.
На все доводы лехиных защитников вдова отвечала со слезами одной и той же неопределенной фразой:
— Неужто я лиходейка!
Гуляев ходил угрюмый, в смятении. Задирал, кто подвертывался под руку. Разговоры воспитателей, которым он успел крепко поверить, о том, что скоро люди перестанут гнушаться его прошлого, представлялись ему теперь пустой болтовней. Конечно, Таня могла решиться на замужество и помимо воли родных. Но тогда — это хорошо понимали и Мелихов и Богословский — победа коммуны была бы неполной, самолюбие Гуляева также не получило бы удовлетворения. Брак должен состояться при полном согласии и одобрении невестиных близких. Только тогда женитьба могла бы сыграть действительно большую роль и в налаживании отношений костинцев с воспитанниками и в укреплении самой коммуны.
Болшевцы заботились уже не о том, чтобы склонить Гуляева к женитьбе, а всячески убеждали его не так болезненно переживать неудачу сватовства. Гуляев огрызался:
— Тюремное пятно до конца жизни не слиняет.
Среди друзей Лехи находились утешители и другого рода. Многозначительно поглядывая в сторону Москвы, они нарочно при Богословском говорили:
— Мамкины дочки-то, видно, не про нас. Придется, должно быть, выйти на Тверской да Пушкину поклониться.
Все это грозило коммуне многими осложнениями. Надежды воспитателей сосредоточились на Погребинском.
Погребинский непрестанно следил за всем, что происходило в коммуне. Ребята писали ему письма, многие, бывая в Москве в отпуску, приходили к нему, жили у него на квартире. Нередко, приезжая в коммуну, Погребинский удивлял Мелихова и Богословского знанием таких фактов и подробностей, которые не были известны даже им. И теперь из того, что рассказал ему Мелихов, Погребинскому многое уже было известно.
— Дело большое, — сказал он, выслушав Мелихова. — Коли не сыграем свадьбу — как бы трещины в коммуне не получилось. Брак — законное право любого совершеннолетнего гражданина, — продолжал он. — Сегодня — Гуляев, завтра к нам придут Накатников, Осминкин, Румянцев и скажут: «Вы научили нас работать, заставили позабыть водку, кокаин. Мы — здоровые люди. Мы хотим семьи, детей». Не поможем — в самом деле уйдут на бульвар и не захотят возвращаться. Мы их будем там ловить, читать проповеди, а они спросят: «Вы что же, монахов из нас готовите?» Есть, конечно, другой выход: брать из тюрьмы в коммуну девушек, но это рано еще.
Сопротивлению Разоренова Погребинский придал особенное значение. В упрямстве богатого мужика он видел больше нежели проявление обычной мужицкой ограниченности.
— Враг сознательно дает нам бой. Ну, а мы бой примем.
Он долго в тот день ходил по Костину, заговаривая преимущественно с женщинами, а вечером, когда пастух пригнал стадо коров, осторожно стукнул в окно вдовы Разореновой и, почтительно козырнув, спросил:
— Подоили, Мавра Ивановна?
— Милости просим, — приметно зарделась Мавра Ивановна, узнавая Погребинского.
Матвей Самойлович слегка потупился:
— В знак уважения и по соседству одолжите стаканчик парного.
— Не побрезгуйте.
— Как можно! Случаются неряхи — душа не лежит. А у вашей красульки — и вымя подмыто, и идете вы к ней при фартуке, и подойник моете чисто…
Вдова растерянно хлопала веками. Все было правильно.
А гость непринужденно просунул в окно голову, опираясь локтями на подоконник.
— Поветь у вас разваливается. Починить бы. Работника бы вам… Разрешите и завтра — утренника стакан испробовать? По пути к вам зайду.
У Мавры Ивановны мелко тряслись руки. И откуда ему вся подноготная известна? Плохо соображая, что говорит, она пригласила:
— Заходите… — и безотчетно приняла за молоко деньги.
Утром, едва женщина управилась с выгоном, Погребинский открыл ее ворота. Он ходил по двору и громко говорил:
— Вот и канавки для стока нет, и кормушку надо починить. — Потом сразу перешел к делу. — Зятем, Мавра Ивановна, обзаведись.
Вдова не решалась поднять головы. «Ох, дьявол, знает про танину беду».
Он стоял рядом и говорил вкрадчиво:
— Мишка Накатников у меня в коммуне есть. Слыхала? Нет? Что за парень! Инженер будет наверняка. Хочешь инженера в зятья? Что, не хорош? Разборчивая, тетка! А Осминкин? Орел. Не видала?
Вдова немотно покрутила головой. То ли «не надо», то ли «не видала».
Матвей Самойлович тронул ее за плечо:
— Да ты взгляни хоть раз на меня — не съем. Эх, сирота горемычная, как тебе голову богатый мужик закрутил.
Голос его прозвучал так участливо, что к горлу Мавры Ивановны подкатился клубок.
— Вдовья доля, только и знай — старшей родни слушай, — сдавленно прошептала она, чувствуя, как сейчас вот градом хлынут слезы, жалобы на бабью свою беззащитность.
Она перемоглась и впервые доверчиво посмотрела на странного человека:
— Я своей дочери худа не желаю.
Погребинский дружески и в то же время с мягкой шутливостью взял ее под руку:
— Идем-ка в избу. Кого же ты из коммунских знаешь?
— Да вот этот ходил… Леха. Небось, сами знаете?
— Гуляев? — закричал восторженно Погребинский. — Это настоящий человек будет. Годика через два хорошее жалованье заработает. Да и теперь он у нас счет хорошим деньгам знает.
— Что ты? — недоверчиво дрогнул у вдовы голос, и она принялась раскладывать на столе скатерть.
— Верно говорю!..
Погребинский пил молоко и вразумительно говорил:
— Ты Разоренова не слушай. Говорить ему осталось недолго. Вот лишат его избирательных прав, рта не посмеет разинуть. Разве тебе с ним хлеб-соль водить?
Зашел он к Мавре Ивановне и на следующий день. Рассказывал ей, сколько коммуна настроит высоких светлых домов, какие просторные отведут семейным квартиры, сколько им отпустят кредита на приобретение обстановки.
Вдова отмахивалась: «Да ну, сказочник», и смеялась, прикладывая к губам платок.
— Вот увидишь! — заверял Погребинский.
Каким бесцветным и неубедительным казался по сравнению с ним родственник Василий Петрович, вечно недовольный властью, всегда пичкающий сердитыми нравоучениями.