К вечеру Погребинский обещался притти еще раз.
Поджидая его, Мавра Ивановна надела самое парадное свое платье.
Матвей Самойлович явился и громко, как тогда на дворе, сказал:
— Сейчас я к тебе сватом, ты учти это, тетушка.
Мавра Ивановна всхлипнула и перекрестилась на иконы:
— Хоть шапку-то свою круглую снял бы.
— Можно, почему не снять.
Дело пошло быстрей и, сколько ни судили костинские кумушки, дошло до свадьбы.
Около избушки вдовы девки звонкими голосами «припевали» женихов. Званые гости сидели в избе возле окон, за «княжим» столом.
— Танька-то бле-едная. На себя не похожа, — заглядывая в окна, говорили на улице.
— Леха козырем сидит. Хороша парочка.
— И Мелихов и Богословский здесь.
— Коммунских восемь.
— Пришло бы и больше, да не велено.
— За такими послушными будет не плохо, — сказала круглолицая Нюрка Грызлова и вздохнула.
— Тебя тоже за коммунского пропьем, — ядовито заметил молодой парень.
— А что ж? Не хуже вас будут, — вспыхнула Нюрка.
— Тише, Василий Петрович идут. — И сразу все перешли на шопот.
Разоренов шел степенно. На нем была синяя сатиновая рубаха с вышитым прямым воротом. Шелковый пояс с пушистой бахромой облегал его живот. Войдя в избу, он окинул ее хмурым взглядом. На стене висел большой фотографический портрет умершего брата — человека с худым, засушенным лицом и с такими же упрямыми глазами, как у Василия. Под портретом сидели молодые, в «святом» углу — Сергей Петрович, за ним коммунары и дальше, на скамьях, до самого порога — гости невесты.
— Садись, гость дорогой, — пригласила вдова.
— Ничего, постою, — подойдя к столу, Разоренов налил себе чашку водки. Он выпил, закусил, еще раз посмотрел кругом и громко, указывая на портрет брата, сказал:
— Танька, бога не боишься, побойся отца! Гляди, как он смотрит. Не будет тебе счастья.
Невеста побелела, вдова, сдерживаясь, заплакала. Василий Петрович поклонился всем в пояс и, сказав «покорно благодарим», вышел, суровый и безразличный. Болшевцы растерянно глядели на Сергея Петровича, невестина родня шепталась. С улицы в избу врывались мальчишеские голоса.
— Лютует, черный ворон, на коммуну! — нашлась первой сидевшая в стороне Карасиха и старческим голосом завела песню. Под руками гармониста заходили лады гармоники. Зазвенели стаканы.
Штаны коммунара Гаги
В новом году коммуна расширялась. Брали новую партию молодых рецидивистов. На общем собрании была выделена отборочная комиссия. В числе других воспитанников в нее вошел и Осминкин.
— Смотри, Виктор, выезжаем рано! — предупредил его вечером Сергей Петрович.
Осминкин долго не мог уснуть. Он представлял себе Бутырки, представлял, как пойдет с Богословским по камерам, будет разговаривать с урками. Далеко ли то время, когда его, Осминкина, вызывали вот так же, как завтра он будет вызывать других. Ему казалось тогда: дурачат, лягавые, коммуна — это ловушка. Не так ли встретят в камерах и его самого?
Утром его разбудил Хаджи Мурат:
— Эй ты, отборщик!
Через десять минут Осминкин был уже у Богословского.
— Завтракал? — спросил Сергей Петрович.
— Не успел.
— Ну, это ты брось… садись, — и Богословский подвинул ему стул.
— Что-то кусок в горло не лезет, — признался Осминкин.
Поехали в Бутырки. Осминкин сиживал здесь. Предъявили пропуска, прошли во двор. У зарешеченных окон показались лица. Осминкину чудилось: все знакомые. Он старался не смотреть туда.
— Пошли, — торопил членов комиссии Богословский, и Осминкин покорно поднялся на крыльцо.
Беспокоился Осминкин напрасно. Знакомых не было никого кроме Малыша — того самого паренька, который сбежал по Дороге в коммуну осенью 1924 года. Теперь он сам подал заявление о приеме. Осминкин удивился, что о коммуне в Бутырках так мало знают. Приходилось подолгу растолковывать, рассказывать о порядках и требованиях коммуны, о том, что хозяева в ней — сами бывшие воры.
— Да вот хотя бы я… Я тоже был вором. А вот сейчас — видишь — в отборочной! — увлекшись, говорил Осминкин.
Многие недоверчиво, двусмысленно посмеивались.
Однако итти в коммуну соглашались почти все. Осминкин понимал: надоело сидеть, надеются сбежать. Все это ведь было уже когда-то и с ним самим.
«Ну погодите, — думал он, — сами увидите… Небось, только глупый убежит».
Комиссия работала до вечера. Настроение Осминкина выравнялось, стало спокойным и уверенным. Однако в правом крыле, куда он пошел один, его ждала встреча, которой он долго потом не мог забыть. Он встретил своего прежнего кореша — Василия Морозова.
Морозов вырос, возмужал, лицо его вытянулось и приобрело незнакомые Осминкину высокомерные, неприятные черты.
Осминкин смутился:
— Васька… Василий, ты?
— Я, разумеется!
Осминкин вспомнил, что он — член отборочной комиссии, и сделал усилие, чтобы овладеть собой. Он стал говорить Морозову о коммуне.
— Иди в коммуну, Васька… Ты молодой, — закончил Осминкин.
Морозов презрительно пожал плечами. Худое лицо его передернула высокомерная усмешка.
— Значит, и ты, Виктор, лягавым стал?.. — медленно произнес он.
Осминкин побледнел.
— Так не пойдешь?.. — сказал он, сдерживаясь.
— Нет.
— Ну, как знаешь…
Осминкин ушел. Вот и кончилась старая дружба. Вот и не стало кореша… А и чорт с ним! У Осминкина теперь много других, настоящих… Но все-таки это было очень тяжело. Он никому не сказал о своей встрече.
В столовой за обедом новым отвели лучшие столы, полнее наливали суп и накладывали второе.
— Через час после обеда все новые — в баню! — объявил Накатников.
— Выдумал — в баню! — рассердился Толька Буржуй, семнадцатилетний паренек из новой партии.
Буржуем его звали за любовь к франтовству, за костюм «бостон». Однако под этим костюмом у Тольки всегда была грязная рубаха, покрытое мелкими красными прыщами тело. В бане он не бывал по году.
Его поддержали:
— Подумаешь, баня!.. Хвастались, что кино есть… Вот бы в кино позвал, а то — в баню!.. Нас в Бутырках мыли…
Толька твердо решил отвертеться от предстоящей ему неприятности.
В столовую вошел Чума. Он пришел, как всегда, с опозданием, геройски посматривая вокруг.
— Чума!
— Чумище! — звали его ребята. Толька сразу понял — жиган, козырь!..
А Чума подошел прямо к тому столу, где сидел Толька.
— Ага!.. Новенькие!.. — произнес он и покровительственно похлопал Буржуя по плечу.
— Ты откуда?.. Птичкой летаешь, по карманам стреляешь? — пошутил он и сам первый громко захохотал. Засмеялись и другие.
— Ну, смотрите, у нас в коммуне закон строгий… Держи порядок! Хочешь вместе со мной в общежитие?.. — обратился он внезапно к Тольке.
Буржуй был покорен и очарован.
— Хоть и с тобой, — сказал он независимо.
Однако он чувствовал себя крайне польщенным этой неожиданной и несомненной честью.
После обеда Чума повел Буржуя в спальню.
— Поставить койку рядом с моей!.. Да матрац получше, — говорил Чума дневальному голосом, не допускающим ослушания.
Потом он показал Буржую свой цилиндр и кашне, позволил даже примерить их. Толька все больше очаровывался новым знакомством. Он решил, что в баню не пойдет, а если потом спросят, скажет — забыл. Но это оказалось делом трудным.
Пришел парень, который приезжал в Бутырки и уговаривал Буржуя итти в коммуну. Он стал вызывать «новых».
— Пошли, пошли! Все в баню!.. В коммуне недопустимо грязищу разводить, — говорил он.
Чума ущипнул Буржуя за ногу:
— Не хочешь в баню?
— Не хочу.
— Ну, давай, выходи вместе с другими. А потом… Я тебя буду за баней ждать.
Около бани Буржуй незаметно свернул в сторону и тотчас нашел Чуму.
— Белье получишь. Это я для тебя сделаю, — обещал Чума. — Деньги у тебя есть?