— Я очков не ношу. В очках Галанов ходит. Чего, Галанов, очки не надел?
— Дужка надломилась, — ответил Галанов глубоким басом.
Однако слазил в карман, достал очки в громадном старомодном футляре, подышал на них, отдувая пухлые губы, протер, нацепил. Все это делал он солидно и медленно.
— Теперь видишь? — осведомился Калинин.
— Вижу, — подтвердил Галанов. Помолчав, он серьезно добавил:
— Этот парень, должно быть, звезды считает.
На дальней койке послышался чей-то сдержанный смешок.
«Погоди, сейчас отлакируют тебя, — подумал Умнов. — Что же никто не начнет?» удивлялся он.
Будто в ответ на его призыв вскочил Дима Смирнов. В белье и босиком он резво приплясывал на койке и кричал звонким голосом Калинину:
— Языкаст! А на велосипеде умеешь ездить? Небось, не умеешь? Ложись у нас спать, мы научим!
— Дорогой! — радостно воскликнул Калинин. — Я ученый! Как мне не знать!.. Ляжет в детском доме юноша вроде тебя спать, а молодцы, что постарше, нарежут бумаги, рассуют ему между пальцами на ногах и подпалят. Вот он и корчится.
— Грамотный, слов нет, — вмешался иронически Чума. — А ну-ка, скажи, много ли у тебя волос на голове?
— На двадцать два волоса больше, чем у тебя! Посчитай, если не веришь! — отпарировал Калинин.
— Ловко! Выходит, шапкой-то не сшибешь! — не удержался от похвалы Накатников.
Он уважал находчивость и острословие, от кого бы они ни исходили. К приезжим подошел танцующей походкой Красавчик.
— Не в этом дело, — ласково сказал он. — Вы бросьте с ними… Лучше давайте я вас научу, как стакан к потолку приморозить.
— Не трудитесь, — остановил его Калинин.
И объяснил, каким образом простак, желающий посмотреть этот фокус, оказывается облитым водой.
И ничем не удавалось его удивить или сконфузить. Он угадывал грубоватые шутки, которыми пытались одурачить его. Он вдвойне отвечал на любую остроту, знал массу поговорок, ходячих изречений, юмористических стихов.
Галанов невозмутимо наблюдал состязание своего приятеля с ватагой парней. Лишь по тому, как внимательно слушал он все, что говорилось кругом, можно было догадаться, что исход этого неравного поединка интересовал его.
Выждав момент, он пробасил:
— А вот я знаю один физический опыт с тем же стаканом воды. Похитрей будет, чем ваши фокусы!
Болшевцы заинтересовались. Они столпились вокруг этого малоразговорчивого детины. Галанов прикрыл стакан листом бумаги, крепко придавил его ладонью, быстро перевернул стакан, взял за донышко, и бумага не падала, вода не проливалась.
— Давление воздуха, — объяснил Накатников спокойно.
Галанов быстро повернулся к нему и спросил, удивив зрителей неожиданной живостью:
— Откуда знаешь?
— Много нам их показывали. На рабфаке учусь, — сказал Накатников.
— Он у нас студент, — похвастался миролюбиво Дима Смирнов.
Отношения как будто налаживались.
Калинин прошелся по комнате. Его внимание привлекли развешенные на стенах музыкальные инструменты.
— Ба, да у вас тут целый оркестр! — Он щипнул басовую струну гитары и слушал, как замирающе рокотала густая волна звука. — Страсть, люблю музыку. Жаль, не умею. Кто поиграет?
Тихий, мечтательный Костя Карелин взял мандолину и, садясь на табурет, смущенно вполголоса сообщил:
— Ноты еще плохо знаю. Так что…
Он заиграл какой-то старинный вальс.
Накатников стоял, прислонясь к стене, заложив руки за спину, и не спускал поблескивающего, несколько угрюмого взгляда с комсомольцев. «Себе на уме парни», думал он.
Резкий, сухой треск привлек его внимание. Музыка смолкла.
— Что у тебя там? — спросил Румянцев, приподнимаясь на локте.
— Струны плохи… Сразу две лопнули, — сообщил огорченно Карелин. — И запасных нет — все вышли. Давно бы нужно из Москвы привезти.
Маленький комсомолец встрепенулся:
— Нет струн — обойдемся без струн. Может, спляшем?.. Есть ведь плясуны. Давай! Кто со мной!
Ему не ответили.
— Довольно, Миша, на сегодня, — вмешался Галанов. — Пойдем спать — и хозяевам покой дадим.
Он сказал это таким тоном, что болшевцы поняли: есть у комсомольцев некое задание, и оно отчасти выполнено, а остальное отложено до другого раза.
«Темнят что-то», решили ребята.
Гости пожали руки ближайшим и направились к выходу.
— Эй, — неожиданно позвал Накатников, — погодите-ка минуточку!
Он догнал комсомольцев у самой двери. В коммуне знали резкую прямоту его характера. «Сейчас он их прояснять будет», подумал Румянцев и не ошибся.
— Вы зачем, собственно, приезжали-то? — громко спросил Накатников.
— А посмотреть, — ответил Калинин так быстро, словно давно был готов к такому вопросу. — Нам не раз в ГПУ говорили: «Интересный в коммуне народ, не худо бы вам побывать». «Давай, Женя, съездим», сказал я Галанову. Ну и поехали!.. — Калинин поднял невинные глаза на Накатникова. — А вы разве имеете что-нибудь против?
— Нет, что же, — хмуро ответил Накатников, отходя на прежнее место к стене.
— Спите, други, — пожелал Калинин и для чего-то добавил. — Мы тут в соседнем флигельке заночуем.
После ухода гостей в спальне долго стояла тишина. Первым поделился своими впечатлениями Умнов.
— Рукастые парни, — сказал он о комсомольцах, — если заняться с ними — толк из них выйдет.
— А вот зачем приехали? — многозначительно вставил Румянцев.
Красавчик, лениво раздеваясь на ночь, процедил:
— Они — доктора, вроде нашего Богословского. Зубы приехали заговаривать. «Политики». Просились мои кулаки об их скулы почесаться.
Румянцев вдруг соскочил с койки. Он и сам не отдавал себе отчета в том, что так взбесило его в словах Красавчика.
— Ты кто такой, откуда, цыганский барон! — кричал он, подбежав к Петьке. — Ты смотри с кулаками-то!
Красавчик снимал через голову гимнастерку, не видя Румянцева, а когда снял — попятился, защищая лицо руками:
— Опился, что ли? Уйди, говорю. Балда!..
— Закрывайся одеялом и не дыши! Дыхнешь раз — при всех говорю: изувечу.
— Дышать нельзя и не дышать нельзя: кругом смерть, — пытался отшутиться Красавчик, но послушался и лег.
Накатников молча взял Румянцева под руку и увел в коридор. Через несколько минут они вызвали туда же Карелина и о чем-то долго шептались.
Ночью комсомольцев разбудил осторожный стук в окно. На крыльце кто-то переступал с ноги на ногу, было слышно поскрипывание ступенек и глухой, сдержанный говор.
— Это они, Миша, — определил сразу Галанов. — Вот так фокусы… Дня не дождались…
— Одеваться, что ли? — раздумывал Калинин.
— Обязательно. Нехорошо расхристанным показываться.
Стук повторился более настойчиво. Галанов пошел отпирать.
Возвратился он, чиркая на ходу спичками, сопровождаемый тремя болшевцами. Они были в шинелях и буденновках…
— Где тут у вас лампа? — спросил один, в котором при неверном освещении Калинин узнал Накатникова.
Зажгли лампу. Двое других были Карелин и Румянцев. Карелин тихо говорил:
— В Москве, на Столешникевом переулке, есть небольшой такой музыкальный магазинчик. Там иногда бывают заграничные струны. Купили бы мне. Деньги у меня есть, заработал.
— Хорошо, куплю, — пообещал Галанов.
— Как вы их переправите сюда? — осведомился деловито Накатников. — В Москве-то мы не часто бываем.
— Может, еще собираетесь к нам заглянуть? — спросил Румянцев, приближаясь к Галанову. — Может, сами и привезете?
Наступило короткое молчание. Ребята ждали ответа, и в требовательном ожидании их чувствовалось нечто гораздо большее, нежели забота о заграничных струнах. Калинин раздумывал, как лучше ответить. Его опередил Галанов:
— Вот что, ребята! Я не знаю, за кого вы нас приняли и зачем пришли… Но могу вам прямо сказать: цель нашего приезда одна и очень простая. Вот вы говорите — в Москву вас пускают с оглядкой. Не Москвы жалко, а за вас опасаются. Знакомые ваши там… Известно, какой народ. К кому пойдешь? Вот мы и хотим с вами дружбу вести… Заглядывайте к нам. На Сретенке мы с Мишей живем. В клуб сходим, погуляем. Вот и вся наша цель. Струны мы вам припасем… Поищем хороших.