Нюрка легла и отвернулась. Тогда Машка наклонила к ней свое злое и бледное лицо:
— За что продалась?
— Плевать на вас хотела! Такую дрянь, как ты, даром никто не возьмет! А я пойду.
Тумба посмотрела на светлеющее окно и стала вынимать из волос бумажные папильотки.
— Ты вот что скажи: легко уйти оттуда?
— Ведь говорила: как из своего дома.
— И меня и Машку возьмут?
К вечеру пять девушек подали заявления о своем желании пойти в трудкоммуну. О дне отъезда они стали думать, как о дне выхода на волю.
Прошла неделя. Никто за ними не приезжал.
Первое время они волновались, надеялись, ждали, потом ожидание сменилось злобой. Вышли последние папиросы, нужно было опять итти работать в прачечную. Над Нюркой издевались.
Когда тюрьма стала уже забывать о нюркиной «измене», приехал в тюрьму скромный, застенчивый человек. К нему вывели подавших заявления заключенных.
— Собирайте, девчата, вещи, — сказал он. — Поедем в коммуну.
Нюрке не понравилась его тихость.
Девушки
Девчата приехали. Но что это были за девчата! Смотрел на них Беспалов и с остервенением грыз мундштук папиросы. Хохотуньи, кривляки, матершинницы — без ругани слова не произнесут. Особенно не понравилась ему Мария Шигарева. Вертлявая, задиристая, она поглядывала на всех, точно волчица.
«С этой толку не будет», думал Беспалов.
Он жил тревожно, как на фронте. Девчата казались ему коварным и хитрым врагом. От них можно ожидать всего. Он даже вскакивал и прислушивался по ночам — так велика была его бдительность. Сергей Петрович с ним не разговаривал, но Беспалов не унывал.
«На факте докажу тебе, Петрович, вредность юбки», думал он и знал, что факты не заставят себя долго ждать.
Первых девушек в коммуне поселили в деревянном флигеле в светлой комнате с просторными окнами, с половицами, поскрипывающими по-домашнему приятно. «Тихий человек», ездивший за ними в тюрьму, дядя Сережа, нарвал большой букет полевых цветов и поставил на стол в пузатой стеклянной банке. Комната стала нарядной и уютной. Новые жилицы с любопытством осматривали свое помещение, пробовали мягкость постелей, заглядывали в пустые шкапчики для платья.
— Жить можно, — одобрительно сказала Машка, — барахлишко вот только в шкапы не догадались повесить и занавесочки к окнам тоже.
И, в упор посмотрев на дядю Сережу, добавила:
— Я, может быть, голая спать люблю.
— Вполне гигиенично, — согласился он, — и занавесочки и барахлишко будут. Не все сразу.
Вечером, заглядывая в окно нового общежития, ребята поздравляли Сергея Петровича:
— С новым выводком.
— И вас также. Пасти-то вместе придется.
Утром второго дня Нюрка и Машка решили итти искать вина.
— Что-то ни портвейна, ни туфель на французском каблуке не видно, — усмехнулась Машка. Она видела, как деловито болшевцы прошли на работу. Теперь в коммуне стояла будничная тишина. — Может, нам и выходить нельзя? Забыла ты спросить об этом, Нюрка.
Они вышли осторожно, оглядываясь, и когда встретили Богословского, уверенность в том, что за ними следят, окрепла.
— Далеко? — окликнул он их.
— Цветы собирать! — засмеялась Нюрка.
Она думала, что дядя Сережа их остановит, отведет назад, но он только махнул рукой и пошел своей дорогой.
Подруги долго ходили по Болшеву и по тихому перрону станции. Из Щелкова пришел дачный поезд с полупустыми вагонами. Паровоз был празднично убран березовыми ветвями. Поезд сделал на станции короткую остановку и забрал в Москву одинокого пассажира. Нюрка жадно смотрела в открытые окна вагонов. Через час пассажиры повиснут на трамваях, разъедутся по всему городу: на Сухаревку, на Смоленский, на Самотеку. Может быть, кто-нибудь из них пройдет Проточным, мимо нюркиного подвала.
Она взглянула на Машку. Лицо подруги было взволновано и настороженно, и вся она устремилась к вагону.
— Нюрка? — зовуще крикнула Шигарева.
«Да», хотела сказать Нюрка, но уверенность в том, что за ними следят неотступно и пристально, удержала ее. «Нельзя рисковать так глупо, — и Нюрка отрицательно покачала головой. — На первой же остановке снимут».
Поезд, оставляя за собой горячие рельсы, ушел по узкой дороге среди леса.
В коммуне было тихо. Девчата в общежитии валялись на койках. Нюрка распахнула окно и села на подоконник. Какая скука!
Коммуна оказалась совсем другой, чем в день ее первого приезда. Ради них никто не бросил работы, двери клуба наглухо закрыты.
Так прошло несколько дней. Женское общежитие скучало и бездельничало. Дядя Сережа недовольно хмурился. По ночам в его комнате, смежной с женским общежитием, долго горел огонь, В, когда однажды Нюрка хотела тихо вылезти через окно, дядя Сережа окликнул ее. Нюрка выругалась и от злости не спала всю ночь.
Как-то, прогуливаясь вечером в парке, Беспалов услышал подозрительный шопот. Подошел ближе и увидел Марию Шигареву и черноволосого красавца Борьку, которому еще на воле дали кличку «сердцеед». Беспалов спрятался за куст и притаился.
— Выпить бы, погулять, — мечтала Маша, — очумеешь.
— Выпить? Сделаем… — уверенно ответил Борька.
Маша оживилась:
— А можно?
— В Костине достанем.
— Пойдем.
— Только услуга за услугу, Маша, — голос Бориса звучал вкрадчиво.
— Что за услуга? — игриво поинтересовалась Маша.
Борис выразительно крякнул. Они пошли куда-то, и сухие ветки потрескивали под их осторожными шагами.
«Вот тебе и пьянство и еще похлеще пьянства…» — победоносно подумал Беспалов.
Он представил себе растерянное лицо Сергея Петровича, ясно видел, как он беспомощно разведет руками и, не глядя на него, скажет: «Что ж… ошиблись…»
Беспалов почти бегом направился к Богословскому:
— Принимай, дядя Сережа, свежие новости…
Сергей Петрович слушал, хмурил лоб, тер пальцами переносицу и молчал.
Беспалов ликовал.
«Здорово ошарашил», думал он, глядя на Сергея Петровича, скрывая самодовольную усмешку.
— А ты разве не пьянствовал? — спросил Сергей Петрович.
Меньше всего предполагал Беспалов разговаривать сейчас на эту тему.
— А с тобой мы разве мало возились? — продолжал Богословский, не дождавшись от Беспалова ни одного слова. — Кто просиживал с тобой ночи? Кто объяснял тебе, что если не порвешь с шалманом, то погибнешь? Сколько сил и времени пришлось на тебя потратить, прежде чем сам ты стал человеком? Отвечай!
— Много… — покраснев, подтвердил Беспалов.
— То-то. Ты что же, думал — девчата лучше тебя? Не так же мучаются, не так же переживают прошлое, как — давно ли это было — переживал и ты? Возились с тобой, теперь надо с ними повозиться. Понял?
— Понимаю… — буркнул Беспалов.
— Помни: если Шигарева напьется — ответишь ты. Как ты мог допустить до этого? Ты сейчас злостный разлагатель коммуны.
— Я? — ошеломленно спросил Беспалов.
Сергей Петрович безжалостно продолжал:
— Ты спокойно допустил, чтобы наши парень и девушка, да еще новенькая, шли пьянствовать. Вместо того чтобы остановить их, ты — радостный — прибежал ко мне!
Беспалов поднял голову, глаза его были влажны. Сергей Петрович молча наблюдал за ним. Он понимал: сказать Беспалову, что он разлагает коммуну, — это больше чем много…
— Ты извини меня, Беспалыч, за горячность, — сказал он мягко, — уж очень ты меня возмутил своим поступком.
— Видишь, я сперва не понял, — неуверенно оправдывался Беспалов.
— Ничего. Иди работай. А этого Бориса приведи ко мне, — успокаивал Сергей Петрович.
Дядя Сережа неоднократно беседовал с девчатами о мастерских. Его слушали хмуро, и только Маша беззаботно улыбалась, покачивая затянутой в тонкий чулок ногой. Когда-то она работала на трикотажной фабрике.
— Довольно, — прервала его однажды Нюрка. — Отправляй обратно. Я лучше досижу свой срок, чем тут эту нуду слушать.