— Итак, утверждается следующий список коммунаров, которых общее собрание выдвигает на выпуск. Голосуем в целом, — и он стал читать фамилии, знакомые Мишахе.
«Это которых увольнять будут, — понял Мишаха, — значит, останется их здесь меньше. Тогда зачем же собираются строить большой новый дом, и почему председатель говорит о предстоящем сокращении, точно это ему в радость?»
Потом ребята вновь зашумели. Мишаха прислушивался — ему стало ясно, что говорят уже о другом.
Около покрытого кумачом стола сидели девки — одну из них Мишаха узнал сразу — та самая, которая ходила голой, когда он перекладывал бут. У другой — ораторы называли ее Нюркой — лежало под глазами два резких синих круга, лицо ее показалось Мишахе больным и усталым. В зале стало тихо. Поднялся Погребинский. Он говорил, что коммуна только для тех, кто хочет подчиняться ее законами работать в ней, что Шигарева и Огнева не сдержали своего обещания — воруют и пьянствуют, что среди старых воспитанников коммуны нашлись люди, которые, вместо того чтобы хорошо повлиять на девчат, сами разлагали их. И это когда? Накануне выпуска! Стыд! Позор!
«Воровок судят, — сообразил Мишаха. — Правильно, — ожесточенно одобрил он, — таких не только что выпустить, а еще и наказать как следует. Ишь, что выдумала, бесстыдница — голой ходить».
Когда все высказались, встала Огнева и начала говорить что-то тихо и неразборчиво.
Весь этот день перед собранием она провалялась на кровати, курила и думала о предстоящем суде. И чем больше думала, тем настойчивее к ней подступал страх. Все, что угодно — только не это, только не собрание.
Перед тем как раздался звонок на собрание, она совсем решила бежать и уже завернула было в узелок свои вещи, но, шагнув к порогу, почувствовала, что не уйти. Маша сказала:
— Погоди, Нюра, может, еще ничего.
Сергей Петрович выступал несколько раз, пытаясь сдержать прорвавшийся гнев коммунаров, но всякий раз отступал под его натиском. Временами, когда гул голосов обрушивался с особенной силой, Нюрка сжималась, точно от холода. От усталости она почти ничего не понимала, но когда к ней подошел Малыш, прошептала тихо и горько:
— Что же и ты не кричишь? Я и с тобой ведь путалась.
— Нюрка, — едва вымолвил Малыш.
Она опустила голову и отвернулась. Ее, Шигареву и Мыскова — старого болшевца за потачку — собрание постановило исключить из коммуны.
— Мертвую, но оставить Нюрку в коммуне! — закричал Малыш с отчаянием.
Но ребята уже толпились, уходя, в дверях. Немногие оглянулись на этот крик.
«Строгость, большая строгость», подумал Грызлов с опасливым уважением. Теперь, когда решение состоялось, оно казалось ему справедливым и правильным.
— Сергей Петрович! — окликнул он выходящего вместе с другими Богословского.
— Ты чего здесь?.. Тебе-то что полуночничать? — удивился Богословский.
Он покидал собрание со сложным чувством. Его радовало единодушие и непоколебимость, проявленные коммунарами на этом собрании, и было грустно, что не удалось выправить, сберечь Шигареву и Огневу. В интересах будущего, в интересах всех девчат, еще сидящих по тюрьмам и живущих в коммуне, приходится сейчас итти на это отсечение.
— Гляди, — сказал Мишаха, протягивая руку к свету из окна: чистый желтый песок лежал в ладони Мишахи.
— Далеко нашел? — спросил Сергей Петрович, любуясь песком, сразу поняв все.
— В церковном пруду.
— Как же мы его возьмем?
Мишаха помолчал. Вокруг столпились болшевцы. Они с любопытством и даже с почтением осматривали Мишаху.
— Церковный пруд выше большого. Спустить воду из малого в большой — какой труд, — сказал Мишаха и поглядел на ребят, ожидая их одобрения.
Сергей Петрович задумчиво потрогал пальцем песок.
— Выйдет ли? — усомнился он.
— Чего не выйдет, — обиделся Мишаха, — даровой песок под рукой, только бери.
— Ну, спасибо, Грызлов. Коммуна у тебя в долгу, — с чувством сказал Сергей Петрович, — коли не поздно тебе — пойдем, чайком угощу. — И, вспомнив крик Малыша, подумал: «А может, еще не потеряли девчат… Посмотрим!»
Первый мастер
А Умнов все так же захаживал к Филиппу Михайловичу и все так же посматривал на Шурку. Шли дни и недели, но дальше этих красноречивых взглядов дело не двигалось. Мешали этому и нерешительность Умнова и кокетливая увертливость Шурки. Поэтому иногда Умнов приходил в кузницу бледнее обычного и с такими тихими, грустными глазами, что даже дядя Павел сокрушенно покачивал головой:
— Эх, жижа грибная! Жениться бы теперь тебе! В самую пору.
В ответ на это Умнов хмурился и наваливался на работу с таким остервенением, словно на ней старался выместить всю свою тоску и обиду.
Однажды вечером дядя Павел надел новый пиджак и, заправив брюки в ярко начищенные сапоги, пошел к Филиппу Михайловичу. Вид у него был торжественный. Сев у стола, он выразительно крякнул и почему-то строго посмотрел на Шурку. Сел и Филипп Михайлович. Они выжидающе помолчали несколько минут, и, когда тишина в комнате стала тягостной, дядя Павел неожиданно выпалил:
— А Сашка-то Умнов — башковитый малый!
Сказав это, он чрезвычайно смутился. Дорогой он тщательно продумал свою тонкую речь с такими хитрыми ходами, против которых по его мнению не устоять было ни Шурке, ни Филиппу Михайловичу.
«Как кувалдой с плеча хватил», подумал он и крепко потер ладонью о колено. Но Филипп Михайлович ловко отвел внезапный удар:
— Озорной он. По огородам лазил, две свиньи убил, вином тоже грешит. А был слух — будто заготовки украл.
Сказано это было таким тоном, точно о малознакомом и неинтересном человеке. Такое отношение к его любимцу взорвало дядю Павла. Забыв о своей хитрой стратегии, он пошел напрямик:
— Это ты о Сашке? Ну, брат, нет. Может, и был такой, был, да весь вышел.
— Понимаем! — неопределенно ответил Филипп Михайлович.
— Понимать тут много не нужно. Парень весь как на ладони. Парень важный, а мужик будет и того лучше.
Филипп Михайлович усмехнулся и посмотрел на зардевшуюся Шурку.
— Понимаем! — еще раз повторил он. — Только какая неволя девке за вора итти?
— Это ты дело говоришь. За вора и я не посоветовал бы. Дочь твоя — хороша, скажу прямо. Ну, и Сашка у меня — куст малиновый. Своему делу мастер Сашка у меня.
— Молода еще, зелена, — вступилась мать, входя в комнату. Она, видно, подслушивала.
«Те-те-те… пошел разговор… зацепился», усмехнулся про себя дядя Павел, солидно оправил борты пиджака и сказал шутливо:
— А давайте спросим самое голубушку. Сашка так и наказал мне: «Не захочет Шурка, так не сватай». Ну-ко, голуба, держи ответ.
Шуркины щеки так сильно покраснели, что дяде Павлу показалось, будто он чувствует их нестерпимый жар. Потом ее ресницы дрогнули, закрыли глаза.
— Пойду! — чуть слышно сказала она и отшатнулась за спину матери.
Через день будущий тесть поднес дяде Павлу и Умнову по стакану вина. Теща спросила жениха:
— Что у тебя есть? Какие прибытки?
Дядя Павел весело ответил за Умнова:
— Весь тут. Ни дому, ни крыши. Кузнец-молодец, сила да храбрость.
Все засмеялись.
Домой дядя Павел и Умнов шли в обнимку и пели:
Дядя Павел шептал:
— Ты теперь полный хозяин будешь. Всему делу голова.
Умнов не сразу понял, о каком хозяйстве говорил мастер.
— Постарел я, сынок! Руки, ноги у меня трясутся, вижу худо. Женю и оставлю тебя в кузнице мастером.
Дядя Павел покрепче обнял Умнова за шею, положил свою седую голову ему на плечо и затянул грустно: