Я стою на дорожке и все надеюсь, что появится Олеся. Простоял минут пятнадцать и уже собрался уходить, как вдруг на веранде появилась ее бабушка. Приставив ко лбу ладошку, стала всматриваться в сад. Я не успел юркнуть за яблоню; и она, увидев меня, поманила рукой.
— Зайди, — сказала. — Тебя видела Олеся в окно. Она хворает.
— А что с ней? — спросил я.
— Непослушная она, простудилась. Вчера купалась в речке и домой пришла в мокром купальнике. У нее температура. Но ты зайди к нам, зайди. Меня Олеся за тобой послала.
— Да нет, я постою здесь, — сказал я.
— А ты не бойся. У нее не грипп и даже не коклюш.
— Да что вы, я никаких болезней не боюсь.
— Гость не заходит в дом? Это нехорошо, нехорошо.
Ну, тут уж надо было зайти, а то и в самом деле подумает, что я струсил. Прошел по скрипучим доскам веранды, успел заметить висящие на стене ракетки для игры в бадминтон и женский велосипед, прислоненный к подоконнику. Увидел горшки с кактусами, круглый стол, покрытый цветной клеенкой, и оленьи рога над дверью. Дорожка на полу постелена. На веранде, у входа в комнату, пар шесть босоножек стояло, одни из них наверняка Олесины: из соломки связаны, обшиты по бортику красной материей. Из прихожей две двери вели в разные комнаты. Олесина бабушка приоткрыла одну из них и сказала:
— Входи, Олеся здесь.
Кровать ее стояла у самого окна. Веселые цветные шторки были раздернуты. (На будущее я учту, что отсюда просматривается дорожка до самой калитки.) В комнате стояло пианино «Октябрь». Крышка инструмента была открыта. Нот было всюду навалом: они лежали и на пианино и на стульях.
Олеся приподнялась на подушках, повернулась ко мне лицом.
— Здравствуй! А я заболела.
Бабушка, уходя, потрогала у Олеси лоб и вышла. После ее ухода мне стало как-то спокойнее на душе, я даже осмелел и спросил:
— Тебе, наверное, в это окно все видно, что там на улице делается, да?
— Как на ладошке, — рассмеялась Олеся. — Ты четыре раза прошел мимо нашей калитки. Стеснялся зайти, да? Рассказывай, что нового в музее?
Я даже не успел спросить, чем больна Олеся. Заметив на тумбочке термометр, взял его и стал смотреть, сколько градусов. Было всего лишь тридцать семь и три.
— У тебя что-нибудь болит? — спросил я.
— Нет. — Олеся отрицательно покачала головой.
Косички с ленточками запрыгали на подушке. Волосы Олеси сдвинулись на лоб и на щеки.
Мне почему-то стало очень жаль ее.
— У тебя все лекарства есть? — спросил я. — Может быть, сбегать в аптеку?
— Не нужно.
— Семка Галкин сказал мне, что твой отец доктор. Это правда? Он хирург?
Олеся дотянулась рукой до окна и раскрыла рамы настежь.
— Нет, терапевт. Заведующий нашей больницей. Расскажи, что нового есть в нашем музее?
Я сказал ей, что мы упросили директора совхоза товарища Дзюбу отдать нам в музей немецкую листовку, в которой фашисты требовали за большое вознаграждение выдать командира партизанского отряда Дзюбу. Теперь этот документ наше новое приобретение.
Разговаривали бы мы, наверное, до утра, но в дверь два раза просовывала голову бабушка. Наверняка намекала, чтобы я улепетывал. Я привстал со стула, но Олеся взяла, меня за руку и сказала: «Посиди». Рука у нее была холодной и узенькой, а у меня, я чувствовал, рука горела, как будто я ее держал над плитой. Я снова сел на стул. Олеся достала из-под подушки книжку, перелистала несколько страниц и спросила:
— Читал Буссенара «Капитан Сорвиголова»?
— Еще не читал.
— Тебе понравится. Прочти.
В дверь опять заглянула бабушка Олеси и кашлянула. Пора уходить. На дворе стемнело. Олеся дотянулась рукой до зеленого ночника и включила его. Узкий луч света упал ей на лицо.
За окном уже едва заметна была дорожка, ведущая к калитке. Знаете, что мне подумалось в тот момент? «Олеся будет знаменитой скрипачкой. Ей будут аплодировать и кричать, «браво!». Но никому не придет в голову, что я знаком с ней. После концерта Олеся скажет: «Пропустите ко мне за кулисы Андрея Кострова». Я пройду сквозь толпу. Один пройду, и никто другой!»
Еще раз в комнату заглянула бабушка. Я поднялся, чтобы уйти.
— Придешь еще? — спросила Олеся.
— А можно?
— Можно, можно, — сказала она и так улыбнулась, что мне даже показалось: на улице посветлело.
Уходя, я сказал ей, что на днях я уезжаю в Москву.
— Значит, вы сюда приехали не насовсем? — как-то испуганно спросила Олеся.