Походил я по берегу, поискал себе местечко поудобнее, где бы определиться. Заметил у сарайчика, построенного на самом берегу, дедушку Фоменко. Сидит он на своем любимом месте, чмокает свою старенькую трубку. Поздоровался я с ним, спросил:
— Как клюет, дедушка?
— Погляди в ведерко, — отвечает.
Я запустил руку, а там штук десять карасей. Присел я возле него, понаблюдал за клевом. К берегу подплыли гуси с птицефермы, гогочут и на деда смотрят.
Дед Фоменко, как всегда, угостил их блинами. Я решил не мешать деду. Попрощался я с ним. Облюбовал себе небольшой мысок и закрепился на нем.
Ой, ребята… обход врачей. Допишу письмо попозже…
…Клев был, ну радость да и только. Быстро я нахватал с десяток рыбешек. Темнеть стало очень. На берегу ни души. Решил собираться домой. Стал сматывать удочки под вечерний хор лягушек. Место мое было неподалеку от деда-блиноеда. Сложил я свои рыболовные причиндалы, взял в руки ведерко с карасями и чуточку задержался. Смотрю: кто-то справа по берегу приближается ко мне. Различить — кто это, я уже не мог, стемнело. Ну, думаю, кто-то домой бережком возвращается. Посмотрел налево — вижу: еще какая-то фигура ко мне медленно идет. Первая фигура остановилась сзади меня. Я оглянулся и обмер… Мурашки по телу побежали. Сердце застучало как колокол. Возле меня стоял вчерашний бородатый человек, который меня возле элеватора за плечи схватил.
Я решил не подавать вида, что струсил. Стою. Молчу. Бородатый тип, как и в прошлый раз, ощерившись, спросил:
— Ну как клевала?
Я ответил, что поймал с десяток, а сам налево взглянул. Второй силуэт неподалеку остановился. Мне даже веселей как-то стало. Думаю, если что… человек же рядом, не даст убить.
— Ну а помнишь, — спросил бородатый, — я тебе про луну говорил вчера?
— Помню.
Пришла мысль: бросить удочки и ведерко и задать стрекача. Но бородатый загородил путь так, что, мне ни вправо податься, ни влево. И там и тут вода, а я на крошечном мыску оказался. Сделал шаг, чтобы обойти бородатого дядьку, а он мне руку на плечо положил. Рука у него тяжелая, сильная.
У меня потихоньку стали дрожать руки. Тип бородатый это заметил.
— Что это тебя колотун бьет?
— Давно у воды сижу, — ответил я.
— Домой собрался, поди?
— Пора, — говорю.
Вдруг ко мне стал приближаться человек, который стоял слева поодаль. Взглянул я на него и… обомлел. Это была самогонщица.
— Ну, сынок, — сказала она, — не зря я говорила, что все припомню.
«Ну, — думаю, — теперь-то я пропал. Сбежать мне от них некуда». На воду уже пал туман, в камышах что-то крякает, хлюпает. Жуть на меня напала. Я подумал: «Может быть, броситься в воду и поплыть? Да разве после такого разговора дадут они мне уплыть?!»
Хотел я крикнуть кого-нибудь на помощь, но бородатый мужик зажал мне рот рукой. Пока я вырывался, кусался, бородатый мужик ударил меня чем-то и столкнул в воду.
Все, что потом со мной произошло, рассказал мне дедушка Фоменко, когда приходил ко мне в больницу навестить меня. Оказывается, засиделся в тот вечер дедушка Фоменко допоздна, к моему счастью. Говорил, что он объединенный хор лягушек слушал на пруду и собирался уже уходить, как вдруг услышал сильный всплеск, а по воде волны пошли. Дедушка сначала подумал, что это щука хвостом хлобыстнула, по воде. Прислушался — тишина кругом. Даже лягушки замолчали на время. Он стал соображать: «А что же могло так шмякнуться? Сомов больших в пруду не водится. Так что ж это воду так всколыхнуло?» Пошел он по бережку взглянуть.
— Поднялся я, — говорит дедушка, вышел из кустов. — Вижу, бегут двое, от пруда в сторону. Что за оказия? Приблизился, где круги на воде стали затихать, гляжу, — говорит, — удочки брошены, ведерко перевернутое на земле валяется, и пузыри над водой буль-буль… «А не беда ли тут приключилась?» — подумал. «Сбросил, — говорит, — я с себя брезентовый спинджак и порты снял, да где бережок поположе, спустился в воду. Нырнул. Пошукал руками в воде, нащупал. Хватаю тебя, Андрюха, за рубашку, а воздуха в баллонах уже тю-тю (он свои легкие баллонами называл). Но, — говорит, — я не сдаюсь. Вынырнул, пополнил баллоны и снова на дно бултых. Схватил, — говорит, — я тебя, карася, и выволок на свет божий…»