Взъерошив волосы, Никита поднялся на ноги и, наклонившись, оперевшись на подлокотники кресла, неторопливо поцеловал Милану в губы, затем поймал ее озабоченный, ожидающий взгляд. От нее пахло сливками, теплом, домом и он понял: все правильно, все идет так, как надо.
- Пойду я тогда в магазин. Кроме «Малютки» и сливок, миски, лотка и наполнителя надо еще что-нибудь купить?
Мгновение Милана смотрела на него горящими восторженными глазами, а потом порывисто обняла одной рукой, притягивая ближе, едва не свалив его на себя, и зашептала куда-то в шею, обжигая дыханием:
- Ты у меня самый лучший!
Уже когда Никита выходил из комнаты, с кресла донесся печальный вопрос:
- Мы ведь можем оставить его навсегда?
Обернувшись, он с нежностью улыбнулся ей:
- Навсегда вряд ли, но на ближайшие лет пятнадцать можем.
Мила вскинула вверх сжатый кулачок, вспыхнув счастливой улыбкой.
- При условии, что имя ему придумаю я, - добавил он со смешком.
С этого дня в двух комнатах современной планировки обитали уже трое жильцов. Котей, как решил назвать усатое-полосатое, вечно пищащее или спящее нечто Никита, оказался воспитанным варваром. К лотку приучился беспроблемно быстро, «Малютку» из пипетки поглощал с удовольствием, помногу и часто, перестал пищать уже дня через два, однако буквально жил на руках Миланы – хорошо, что ей удалось взять небольшой отпуск на работе – а ночью отказывался спать где-либо, кроме ее волос. Рыжее тельце ловко зарывалось в них практически полностью, торчала только плоская мордочка с белесыми черточками – крепко закрытыми глазами. Часов в пять утра этот чертенок кошачьей породы просыпался и начинал будить своих соседей, устраивая игру с их ушами, пальцами, охотясь за одеялом или ногами. Раздраженный Никита пыхтел, ворчал и регулярно делал Котею замечания за все эти выходки, но, видимо, кошачья беспардонность и наглость передались малышу с генами родителей. Между котенком и ним завязалось своеобразное противостояние, парень пытался воспитать его со всеми требованиями педагогической строгости, Милана же сохраняла по-женски мудрый нейтралитет и открыто забавлялась. В результате очередного сражения и выяснения, кто же в этом доме хозяин, Никите доставалось еще больше похвал, поцелуев и объятий, а Котею – сливок и ласк. Обиженным в итоге не оставался никто, компенсация была более чем щедрой.
Один хлопотливо-радостный день сменялся другим, озорник рос, превращаясь из меховой варежки в котенка-подростка, пипетку заменили миски, вот только характер рыжего полосатого не менялся: носки, тапочки и просто голые ноги остались первейшим объектом охоты и игр, руки и колени Миланы – лучшим спальным местом днем или вечером, а волосы – ночью. А на то, что рыжая тушка уже не умещалась в импровизированном одеяле, не стоило обращать ни малейшего внимания, сон к коту приходил именно в этом месте и никаком другом.
- С этим надо что-то делать, - недовольно высказался Никита как-то воскресным утром. Прищурившись, он разглядывал Котея, тот развалился на подушке, спина упиралась в голову Миланы, сползшей вниз так, что ступни свисали с края кровати. – Он уже большой, чтобы греться в твоих волосах.
Милана повернулась лицом к нему, шмыгнула носом, потерла покрасневшие глаза и, тепло улыбнувшись, потянулась к Никите с поцелуем. Он крепко обнял свою чихнувшую девушку, чмокнул в макушку.
- Не ругайся. Он только кажется большим. А даже если он и большой, то ведь даже большие нуждаются в тепле.
Она снова чихнула, а он забеспокоился:
- Ты летом умудрилась простуду подхватить?
- Да пройдет! В последнее время утром какой-то странный насморк, а как только на свежий воздух попадаю, а потом и на работу, от него чудесным образом ни следа не остается.
Никита нахмурился: в чудеса он верил еще меньше, чем в большую любовь…
Он оказался прав. Через несколько дней, после звонка одному знакомому терапевту, выяснилось, что у Миланы ничто иное как аллергическая реакция. На кошачью шерсть.
- Нет, я не могу его отдать, - рыдала Мила, сжавшись в углу дивана. То ли от беспрестанно лившихся слез, то ли от аллергии, то ли от того и другого одновременно, нос ее заложило основательно, она гундосила и бесконечно швыркала, а лицо буквально горело, точно фонарь в ночи. Никита же был не в силах ни анализировать ее вид, ни найти комизм в ситуации. Его взгляд почему-то приклеился к рукам девушки, вцепившимся в кота. Тому и в голову не приходило возмутиться такими тисками-объятиями. На миг показалось, что Котей в курсе происходящего, в круглых золотистых глазах застыл шок или, может, страх. Тоже не готов расставаться со своей хозяйкой.