Будто не словами, а топором, который держал Максим в руках, ударил он Векшина; земля закачалась под ногами Петра Ильича, но он справился со своей слабостью, сжал зубы, процедил сквозь них:
— Ну, смотри, смотри... Потом пожалеешь, поздно будет.
И, не прощаясь, пошел к лошади. Он был страшно расстроен неудачей с Максимом — кого-кого, а Максима он всегда считал единомышленником. Не кто иной, как Максим подал мысль написать письмо в Москву, и вот теперь тот же Максим поет по-иному, видимо, успел попасть под влияние братца, а может, сказалась родная кровь.
Въехав в Шалаши, он неожиданно для себя ощутил какие-то изменения в жизни деревни, в самом ее облике. Он увидел жилыми еще не так давно заколоченные дома, свежие крыши на них, новые ворота на усадьбах, увидел подвезенные бревна и слеги. Возле одного двора лежала куча досок, и два мужика — они показались ему знакомыми — складывали их в штабель. Векшин ехал и удивлялся: «Что тут происходит? Откуда эти люди?» Но вот и самоваровский дом. Он встретил его криками, возней ребятишек, — видимо, в школе началась перемена. Векшин оглядел дом с крыши до фундамента — дом был еще крепкий, основательный. «А ведь мог быть моим», — невольно подумалось ему.
Его удивление еще больше возросло, когда за самоваровским домом он увидел разваленную избу Гурьяна Юшкова, свежие бревна, кучу мха и плотников, заложивших дом-крестовик на высоком каменном фундаменте. Векшин был поражен этим зрелищем, поражен до кончиков занемевших пальцев. Среди плотников он признал своих однодеревенцев, убежавших в свое время из колхоза и пристроившихся в лесничестве. Увидел он и хозяина нового дома Гурьяна Терентьевича Юшкова; тот стоял в проеме будущих дверей и смотрел оттуда на подъезжавшего зампреда.
И у Векшина пропало желание говорить с Юшковым. Он отвернулся от него, проехал мимо, сделал вид, будто едет в лесничество, повернул в проулок, вытянул кнутом по спине ни в чем не повинного жеребца и помчался вскачь по узкой лесной дорожке, сам не зная куда, лишь бы подальше от всего, что он тут увидел.
3
Никанор Павлович Тетеркин немного успокоился: похоже, Уфимцев забыл о нем, оставил в покое, не преследует за письма в партком. А может быть, скоро они и совсем избавятся от Уфимцева — хорошо продумали с Векшиным, как это сделать. И он, продолжая до поры до времени быть ночным сторожем фермы, жил надеждой на это.
Однажды, идя вечером на дежурство, он увидел вблизи мастерской грузовую машину. Машина была чужая, не колхозная — свои машины он хорошо знал, — видимо, ее пригнали что-нибудь подлатать, и шофер, поставив машину, ушел ночевать в село.
И вот после полуночи, когда село уже спало, спали даже собаки, он вышел из сторожки, прикрыл дверь, огляделся по сторонам. Ночь стояла темная, беззвездная, самая воровская, ничего не видно даже за пять шагов. И тишина такая, как в погребе. И ни огонька вокруг — дизель теперь останавливали на ночь.
Он посмотрел на окно сторожки — керосиновая лампа чуть горела, бросала свет на низенькую завалинку. Он нарочно не погасил лампу — пусть видят, сторож тут, рядом ходит, скот стережет. Зажав покрепче под мышкой завернутую в газету пустую бутылку, он, тихо, крадучись, стараясь не греметь ботинками, пошел по склону Кривого увала, к мастерской.
Идти пришлось по косогору, ботинки скользили, он не раз падал на колени, не видя в темноте, куда ставит ногу, и попадал то в яму, то запинался за бугорок или камень. Ориентиром служила изгородь, шедшая по увалу. Иногда доходил до нее, чуть темневшей в черноте ночи, приваливался к жердям, прислушивался к звукам со стороны села, отдыхал.
Пока все шло благополучно. Он оставил позади центральные склады, потом присевшую, как клушка, слившуюся с землей птицеферму, вышел к мастерской. В одном из ее окон горел свет. Тетеркин, боясь встречи со сторожем мастерской, постоял, послушал, но ничего подозрительного не обнаружил и подошел к машине. Тихонько открыв капот, нащупав впотьмах бензопровод, он отвернул гайку, нацедил полную бутылку бензина и, приведя все в порядок, опустив капот, снова прислушался, но все было спокойно, и он пошел на ферму, — дело сделано, бутылка бензина никогда не лишняя, в хозяйстве пригодится.
И тут, едва он прошел каких-то сто метров, вдруг услышал негромкие, приглушенные голоса. От неожиданности он присел, вытянул шею, напрягся весь. Кто-то шел переулком между огородами, он явственно слышал шаги. Тетеркин подождал немного — шаги направлялись в его сторону. Ему бы тихонько перелезть через прясло и залечь в огороде, а он так перепугался от встречи с людьми, так перетрусил, затрясся, как заяц, услышавший голос гончей, что, не соображая ничего, кинулся бежать в сторону увала, подальше от села. Видимо, те, кто шел, услышали топот, закричали: «Стой! Кто такой?», но он бежал что есть мочи, прижав бутылку к груди. Приостановившись на миг, понял, что за ним тоже бегут, и вновь припустил, надеясь исчезнуть, раствориться в темноте. Он запыхался, поднимаясь на увал, и так задохся, что ничего уже не слышал, кроме собственного сердца, которое колотилось не в груди, а где-то в ушах. Но вот и изгородь. Он дотянулся до кола, полез через жерди, но тут его схватили за штаны, за пиджак, стянули обратно. Он обернулся — перед ним два парня из «Комсомольского прожектора».