Один из парней, тот, что повыше, снял с Тетеркина шапку, вгляделся в лицо.
— Куда так спешил, товарищ Тетеркин? — спросил он насмешливо, голосом, еще не успокоившимся от быстрого бега.
Тетеркин стоял, привалившись спиной к изгороди, хватал воздух ртом, никак не мог отдышаться. Мозг его лихорадочно работал, мысли прыгали, кружились, сменяли одна другую, но там, где-то внутри мозга, торчало, как кол, не уходило никуда одно, тревожное: «Попался! Теперь суд... Тюрьма...»
— Чего молчишь? Говорить разучился? — уже со строгостью спросил высокий.
— Не... не разучился, — с трудом, с отдышкой проговорил Тетеркин. — Напугался шибко... напугался, товарищи.
— Кого же ты напугался?
— Думал, чужой кто... воры либо бандиты. Вот и напугался.
Парни засмеялись. Особенно раскатисто захохотал маленький, даже скорчился от смеха.
— Ну и врать ты, дядя... А куда шел?
— Домой шел... Не успел поужинать, думаю, схожу, пока спокойно, возьму хоть хлебца да молочка.
— А чего же ты свой проулок прошел?
— Заблудился, видно... Темно ведь.
Парни отступили на шаг от Тетеркина, повернулись к нему спиной, посовещались полушепотом, и высокий сказал весело, подавая Тетеркину шапку:
— Пойдем в правление, там разберемся чей ты и откуда.
Всю дорогу Тетеркин мучился в мыслях, не знал, как выпутаться из создавшегося положения, не раз просил парней отпустить его на ферму — там скот без надзора, но парни оставались непреклонны, отвечали: «Двигай, дядя. Разберемся и отпустим».
Только войдя в сторожку и увидев дядю Павла, бывшего горючевоза, ныне заменившего на пожарке Архипа Сараскина, Тетеркин к ужасу своему обнаружил, что держит в руках бутылку с бензином. Когда его поймали, он так растерялся, что совсем забыл о ней. Бутылку следовало сразу же выбросить, как только побежал от парней, а он бежал с ней, с этой неопровержимой уликой. Стрельнув воровато глазами, Тетеркин прижался к печке и сунул бутылку за нее. Но его не очень ловкое движение не укрылось от парней, маленький оттер Никанора Павловича от печки, вытащил бутылку, освободил от газеты.
— А это что? — спросил он.
Тетеркин задрожал, его забил озноб. Он сел на табуретку, сжался, обхватил руками колени. Парни открыли бутылку, понюхали, маленький даже лизнул языком горлышко.
— Бензин, — заключил он. — Откуда бензин? Для какой цели?
— Какой бензин? — забормотал, словно пьяный, Тетеркин. — Не знаю никакого бензина... Не видал. Что вы пристали? На кой ляд мне ваш бензин...
Парни посмотрели друг на друга, и высокий сказал дяде Павлу, спокойно наблюдавшему всю эту картину:
— Открой, пожалуйста, кладовку. Пусть побудет тут до утра, утром отведем в контору.
Дядя Павел встал, открыл кладовку, где хранился овес для лошадей, парни взяли под руки совсем обессилевшего Тетеркина, втолкнули в кладовку и заперли на замок. Потом высокий ушел, маленький остался с дядей Павлом.
4
Утром, как только в конторе появился Уфимцев, к нему вошел взволнованный Попов. В кабинете никого из посторонних не было, и он, подсев к столу, сказал торопливо, позабыв поздороваться:
— Ночью комсомольцы сторожей проверяли, Тетеркина поймали на Кривом увале. С собой нес бутылку бензина.
Уфимцев поднял голову:
— Ну и что?
— Спрашивали, куда ходил, — плетет разную чепуху. Врет, путается.
— С бензином, говоришь?
— Да, бутылка бензина.
— А где его поймали?
— За огородами. Недалеко от мастерской.
Уфимцев подумал о чем-то, побарабанил пальцами по столу.
— Где он сейчас?
— У меня сидит, ребята привели... Они его на ночь в кладовку на пожарке запирали.
— Как — запирали? — отшатнулся Уфимцев. — Арестовали, что ли?
— Я уж их ругал, Георгий Арсентьевич, — вскочил Попов.
Уфимцев опять побарабанил пальцами по столу.
— Где Векшин?
— Векшин у себя.
— Скажи ему, пусть зайдет. И веди Тетеркина... А парней вздуй как следует за нарушение законности. Куда бы он, ваш Тетеркин, к черту делся!