— Хо! — взорвался Векшин.
Уфимцев пристально взглянул на него и, ничего не ответив, продолжал:
— В этом случае полностью засыплем семена, выдадим колхозникам по два кило зерна на трудодень, и еще останется у нас тысяч десять пудов на фураж, на непредвиденные нужды.
Позднин слушал, не шевелясь, не перебивая, а когда Уфимцев замолчал, он пожевал губами — и было не ясно: не то он одобрял этот план, не то нет.
— А как ты думаешь, Петр Ильич? — спросил он Векшина.
— Отказаться! — отрезал тот. — Никаких продаж... Мало ли что советуют. Это же дело добровольное — сверхплановая сдача. Не можем — и все! Зерно самим нужно... колхозникам.
— Я уже тебе говорил: нельзя не взять обязательств на сверхплановую продажу, — ответил раздраженно Уфимцев. — Есть у нас такая возможность, хотя и небольшая. Повторяю, наших хозяйственных планов это не нарушит.
Векшин подскочил к Уфимцеву и, дико тараща цыганские глаза, стал доказывать, как непродуманно поступает тот. Говорил он горячо, тыкал кулаком в воздух, поглядывал на Позднина, ожидая его поддержки. Уфимцев не отвечал, сидел, скривив в улыбке рот.
Когда Векшин выдохся, уселся вновь на верстак, Позднин сказал:
— Я бы так вам посоветовал, дорогие товарищи: принять сколько-то на продажу сверх плана, раз такая директива сверху есть, но со сдачей шибко не торопиться. Семян засыпать побольше, страховой фонд создать, в отходы побольше пустить — вот хлеб и останется.
— Неладно советуешь, Трофим Михайлович, — мягко, чтобы не обидеть Позднина, сказал Уфимцев. — Нельзя на обмане, я так не могу. Лучше в открытую, честно, чтобы потом совесть не мучила.
— А совесть тебя не будет мучить, когда колхоз без хлеба оставишь? — не выдержал Векшин. — Ты думай не о себе, а о людях. Ты приставлен ихние интересы соблюдать.
Уфимцев снова ничего не ответил. Он спрятал бумажку с расчетами и телефонограмму в карман и сидел, чуть сгорбившись, сложив руки на коленях, всем видом показывая, что спорить он с Векшиным больше не намерен. Стенникова была права: сюда он пришел напрасно.
— Колхозное хозяйство вести — дело тонкое, — заговорил Позднин. — Надо уметь... Иногда не грех и смекалку применить.
И он рассказал, как в колхозе, вскоре после войны, выпрела озимая рожь, весной обнаружили проплешины на поле.
— Что было делать? Бедствие... а я его на пользу колхозу пустил, — рассказывал Позднин. — Списал рожь и приказал посеять на этом поле овес да подсолнечник. Приезжают уполномоченные, спрашивают: что растет? «Падалица, говорю, разная да овсюг. На корм косить будем». Когда зерно подошло, скосили лобогрейкой, сметали в зарод... А по зиме обмолотили. Прожили тот год безбедно, не маялись с хлебом. Бабы руками выбирали семечки, потом мололи рожь с овсом, хорошая мука по тем временам была... Вот как, если жить захочешь.
Уфимцев слушал Трофима Михайловича и вспоминал свой спор с Акимовым. Прав он был тогда, утверждая, что не все у них ладно с руководством сельским хозяйством, если даже такой хороший человек и неплохой хозяин, как Позднин, вынужден был хитрить, обходить законы.
Он поднялся, подал руку Позднину.
— Я пошел... Спасибо за совет, Трофим Михайлович. Чего греха таить, мы им тоже нынче воспользовались, — и он посмотрел на хмурого Векшина. — Ну, а в данном случае мне ваш совет не подходит, предпочитаю действовать в открытую. До свидания, не болейте!
Глава четвертая
1
Ночь Уфимцев провел тревожно. Снилась ему всякая чертовщина. Будто куда-то шел, причем очень спешил — надо было не опоздать, прийти вовремя: там, куда шел, его ждали. Он знал это и не хотел, чтобы из-за него теряли время, и потому торопился, шел напрямик с целью сократить дорогу — через леса и болота. И вдруг обнаружил, что заблудился, потерял направление, идет не туда, куда надо, вокруг незнакомые глухие места. Неожиданно увидел тропку, обрадовался, пошел по ней и очутился на кладбище. Кладбище было большое, богатое, с чугунными оградками, мраморными надгробиями. Вокруг кладбища стояли белокаменные соборы с пузатыми колокольнями, от них плыл печальный перезвон колоколов. Уфимцев шел между крестами под этот перезвон, настороженно озирался вокруг, читал грустные надписи о «почивших в бозе» купчихах и купцах первой гильдии. И вдруг наткнулся на разрытую могилу, увидел прогнивший гроб со сдвинутой крышкой и Позднина с лопатой. Позднин стоял подле могилы, шумно дышал и манил его пальцем, показывая на гроб: «Иди сюда, закопаем, пересидишь тут пока...» А в стороне, из-за креста-памятника кулаку Самоварову выглядывал Векшин, щерил зубы и злорадно хохотал над председателем колхоза.