Уфимцев просыпался в поту, вставал, пил из ведра воду, вновь засыпал и вновь видел тот же сон.
Утром он проснулся позднее, чем обычно, долго лежал, ничего не соображая. Голова была пустой, в ней звенело, словно в телеграфном столбе. Он слышал, как тетя Маша возилась у печи, брякала заслонкой, да на стене тихо ворчал репродуктор, не выключенный с вечера.
Теперь Уфимцев редко виделся с тетей Машей. Встречаясь, она так неласково поглядывала на него, чего-то бурчала себе под нос, что пропадало всякое желание видеть ее. Теперь по утрам она уже не спешила приготовить ему что-нибудь повкуснее, а оставляла на столе хлеб, молоко и уходила на работу. Он терпеливо дожидался ее ухода, вставал, умывался, на скорую руку ей и уезжал. Обедал где-нибудь в поле с колхозниками, возвращался домой поздно, когда тетя Маша спала, находил у себя на столе остывший суп в тарелке, съедал его и ложился спать.
Вот и сегодня он лежал, ждал, когда тетя Маша уйдет. Но она не уходила, время шло, пришлось вставать, одеваться — дела не ждали.
На половине тети Маши шумел самовар, пахло свежевыпеченным хлебом, сама она, подоткнув подол, мыла пол на кухне.
— Проходи, проходи, — сказала она, когда он замешкался перед разлитой на полу водой. — Я мигом... Да возвертайся поскорее, — чай пить будем с ягодным пирогом.
Уфимцев молча прошел, удивившись про себя сегодняшней словоохотливости тети Маши.
Утро выдалось розовое, высокое, без туч, без ветра. В огороде густо цвела роса на капустных листьях. За огородом лежал пруд, на нем плавали гуси. Гуси были белые, а вода синяя, в желтых берегах.
С крыльца был виден и пруд, и плотина с мельницей, и весь этот край села с радиомачтами, со скворечницами над крышами домов.
Он умылся, а когда вошел в дом, тетя Маша уже сидела за самоваром, разливала чай. На столе в блюде дымилась горка изрезанного на куски пирога.
— Долго ходишь, — упрекнула тетя Маша. — Садись, пирог простынет... Вчера девчонки клубники насобирали и мне на пирожок в запон насыпали. Вот и сгоношила.
Уфимцев сел, принялся за пирог. Пирог был вкусным, тетя Маша любезной, и к нему вернулось благодушное настроение, которое сопутствовало ему при таких вот чаепитиях, когда они втроем — Аня, тетя Маша и он — сидели по вечерам за самоваром.
— Отфорсила твоя любушка. Увез мужик в Репьевку.
Уфимцев чуть не выронил пирог из рук: тетя Маша осталась верной себе.
— Сегодня встала, пошла до ветру, смотрю — машина фурчит, полон кузов добра натолкан, и Аграфена в белой шале наверху сидит... Да ты ешь, ешь, не расстраивайся, — сказала тетя Маша, увидев, как смешался Уфимцев. — Правильно Векшин сделал, давно бы выгнать эту вертихвостку.
— Тетя Маша! Зачем ты мне все это говоришь? Я же тебе объяснял, ничего у меня с ней нет и не было.
— Ладно, ладно, не пыжься. Хоть и было, разве сознаешься в таком деле? Знаю я вас, мужиков, все вы на одну колодку... Так и быть, промолчу, не скажу Ане, — успокоила она Уфимцева и, вкусно хрустнув сахаром, потянула губы к блюдечку с чаем.
У него пропал аппетит, пропало то хорошее настроение, с которым он садился за стол. Было обидно, что тетя Маша не верит ему. А если бы эта сплетня дошла до Ани?
Он с трудом допил чай, скупо поблагодарил за пирог и ушел.
В конторе колхоза он никого из помощников не застал — время было позднее, все разошлись.
Но не успел открыть дверь кабинета, как в коридоре зазвонил телефон.
«Исправили, наконец, линию», — подумал Уфимцев и вдруг вспомнил Васькова, его обиженные тонкие губы, бегающие глаза за детскими очками. И неожиданно стало жаль, что он вчера накричал на него.
В коридоре было пусто, полутемно. Телефон висел в простенке возле единственного окна, выходящего во двор.
Уфимцев поднял трубку:
— Слушаю.
П а с т у х о в. Здравствуй. Как дела? Как дела с уборкой?
У ф и м ц е в. К уборке приступаем послезавтра, начинаем валить рожь за Кривым увалом. Уборочные машины готовы, тока — тоже, поля обкошены... Вот так обстоят дела, Семен Поликарпович.
П а с т у х о в. Слушай, Уфимцев, затянул ты с началом уборки... Затянул... Весь район косит, только ты ждешь чего-то. Может, уполномоченного ждешь? Так могу прислать, чтобы помог тебе изжить зеленые настроения.
(Голос Пастухова звучал как из-под земли, был глухой и сердитый, чуть слышимый. Уфимцев представил, как Пастухов небрежно держит трубку возле уха, поставив локоть на стол и отвернув недовольное лицо в сторону.)
У ф и м ц е в. Я уже сказал, Семен Поликарпович, послезавтра начинаем косить... А насчет уполномоченного — смотрите, сверху видней. Лучше бы прислали машин, хлеб на элеватор возить. Наши не управятся отвозить зерно от комбайнов. Машин десять надо, минимум.