Каждый день он, оседлав коня, проезжал по опустевшим полям. Потемневшие, поникшие под дождем колосья вызывали в нем чувство боли и досады.
Перед самым ненастьем колхоз выполнил план обязательных поставок зерна государству, и его в эти дни не беспокоили вызовами к телефону. Но остался еще долг по сверхплановой продаже. А долг был немаленький...
Сегодня Попов сказал ему:
— Должен огорчить вас, Георгий Арсентьевич, не хватит зерна на сверхплановую сдачу. Не наберем...
Они встретились на дороге, ехали верхом навстречу друг другу. По сторонам чернели мокнущие поля зяби, дали скрывались за туманом дождя, и эта черная, по-осеннему мокрая, пахота казалась краем света.
— Почему? — спросил Уфимцев.
— Потери большие... На четвертом поле пшеница до дождя давала по шестнадцать центнеров, а вчера Иван Петрович убирал после полудня, говорит, намолачивается лишь по двенадцать. Кто знает, что будет через неделю, если погода не установится.
Вот чего боялся Уфимцев! Втайне он надеялся, что зерна получат больше, чем предполагали, определяя урожай, и что у них останется небольшой резерв.
— Я бы на вашем месте, Георгий Арсентьевич, не торопился со сдачей, пока овес не поспеет. Уберем — овсом досдадим. Зато пшеница останется, трудодни наверняка обеспечим. В районе должны понимать: дождь для нас — стихийное бедствие.
Дождь и впрямь сыпал и сыпал — мелкий, частый. Лошади тихо стояли, опустив головы, словно прислушивались к его шуму. Было зябко под намокшими плащам, от их тяжести ныли плечи.
— Нельзя этого делать, — ответил Уфимцев. — Мы не можем не выполнить взятого обязательства.
— Но поймите! — вдруг крикнул Попов. Лошадь под ним вздрогнула, взмахнула головой. — Поймите, надо что-то предпринимать. Иначе... Иначе вам первому не поздоровится. Уже кое-кто пользуется создавшимся положением, начинает подкапываться под вас... Теперь только для ползунков секрет, что вы у него, как кость в горле.
Уфимцев подумал: и верно, Векшин, затихший было после собрания, вновь стал проявлять активность, ездить по полям, появляться среди колхозников.
— Кстати, вчера он мне предлагал письмо подписать, — сообщил Полов.
— Какое письмо?
— В Москву. В ЦК партии.
— Что за письмо? — удивился Уфимцев.
— Он не давал читать... Говорил, что о неправильном стиле руководства колхозом, о том, что вы... — Попов запнулся на полуслове, нетерпеливо ткнул пятками в бока лошади. Мерин вздрогнул, переступил ногами, но Попов, подобрав поводья, придержал его. — Одним словом, там, похоже, много разной ерунды понаписано.
Уфимцев замолчал, раздумывал о чем-то. Наконец сказал:
— Спасибо за предупреждение. Но, как говорит старая пословица, не так страшен черт, как его малюют... Поживем — увидим.
Они поговорили еще и расстались.
Уфимцев не удивился услышанной новости, — трудно было ожидать, что Векшин смирится после поражения на собрании. Его не испугало письмо Векшина в Москву, вызвало озабоченность другое: потери могут нарушить все расчеты, все его предположения, не говоря о том, что это будет использовано Векшиным: ему ничего не стоит уже сейчас посеять панику, говоря, что был прав, когда противился планам председателя.
Поразмыслив, он решил выдать аванс по килограмму пшеницы на трудодень. Это должно поднять настроение колхозников.
5
— А-а, пришел... А я уж думала — забыл про мать. Ездит подле окошек и не остановится, не заглянет, жива ли.
Евдокия Ивановна сидела на широкой лавке, привалившись к простенку. На ее коленях лежала куча разноцветного тряпья, из которой она выбирала лоскутки поярче, разглаживала их ладошкой, разглядывала на свет и складывала в корзинку.
— Здравствуй! Не обижайся, мама. Сама знаешь, страда.
— Знаю, сынок, знаю... Здравствуй! Проходи вперед.
Уфимцев снял кепку, повесил на гвоздь, прошел к столу, сел на табуретку.
— Чего ты с тряпками?
— Невесте одеяло хочу сгоношить. Умру, все вспомнит бабушку, как спать ложиться станет.
— А что, Лидка уже невестой объявилась?
— Вчера Юрка Сараскин приходил... Договорились на покров свадьбу сыграть.
— Вон как!
Он не знал этого, давно не был здесь, с самой весны. Может, и сегодня не зашел бы, но то нервное состояние, в котором находился с начала дождей, вконец измотало его. Захотелось поговорить с кем-то из родных, из близких, излить, что накипело на душе. Ани дома не было, и он пошел к матери.
Он любил мать, с детства привык верить ей, и каждое слово ее было ему дорого. Сейчас он смотрел на нее и с горечью отмечал, как она изменилась за последние годы, стала рыхлой, лицо ее прихватила нездоровая одутловатость.