Продать можно, а не придерутся потом к нему в парткоме, в управлении, что не по той тропе пошел? Может, сдать картошку в кооперацию по закупочной цене? Что за нее он тогда получит? Нет, если продавать, то только с прибылью, в интересах хозяйства.
Уфимцев машинально пошел мимо телеги, мимо молча стоявших Юшкова и Семечкина в сторону леса, собирался с мыслями, как лучше поступить с излишками картошки. Его манила возможность продать картошку по рыночной цене, пополнить колхозную кассу, — многие так поступали, — вот и средства на новую ферму. И вместе с тем пугало это отступление от усвоенного принципа: колхоз — государству, государство — колхозу. Что-то тут попахивало идеями Векшина и шло против его совести.
И тут ему пришла мысль, которая, казалось, разрешала эти противоречия. От неожиданности он даже растерялся — так она была проста и логична: можно было удивляться, как она не пришла к нему раньше.
Он поспешно вернулся к телеге, где оставались Юшков и Семечкин, молча наблюдавшие за озабоченным чем-то председателем.
— Как с ремонтом? — спросил он Семечкина.
— С ремонтом — конец. Мы, строители, свое дело завсегда... Отдохнем вот сегодня, отмоемся, и на другой объект... Теперь дело за Гурьяном Терентьевичем — вози картошку да сыпь в закрома.
Гурьян зябко поежился, поморщился, будто хватил перекисшего квасу.
— Кажется, бригадир недоволен, что вырастил такую картошку, — заметил Уфимцев, увидев кислое лицо Юшкова.
— Возить — дело нехитрое, было бы на чем возить, — пробурчал тот.
— На лошадях вози. Поделай бестарки, и вози. Не знаешь, как возят?
— А где лошадей столько взять? Шутка в деле, столько ее народилось! Машины надо.
— В этом я тебе помогу, дам две машины, — ответил Уфимцев. — Но ты и лошадей не забывай.
— Некого садить на лошадей. Все население на картошке, вон оно, — и он показал на баб и ребятишек, снующих по загону. — Да еще и на свеклу надо кого-то послать... Давайте машины.
— Хорошо, будут тебе машины, — Уфимцев похлопал Гурьяна по спине. — Кроме двух своих, пришлю еще... Постараюсь найти.
— Кто же такой ротозей, что машины теряет? — смоля цигарку, ухмыльнулся Семечкин, — мы, строители, завсегда с материалом страдаем, подвезти не на чем... Подскажи нам.
— Подожди спрашивать, — не реагируя на шутку Семечкина, посерьезнел Уфимцев. — Может, их уже подобрали, а я прежде времени хвастаюсь.
— Не уйдет ныне картошка в хранилище, — проговорил Юшков. — Мало помещение.
— И тут я тебе постараюсь помочь, — отозвался Уфимцев. — Уйдет твоя картошка, найдем ей место... В Теплогорске! Понял?
Взглянув на часы, он заторопился в село, намереваясь сегодня же проскочить в Теплогорск, — сто двадцать километров по степным дорогам для его «ИЖа» — два часа езды.
4
Но уехать в Теплогорск ему не пришлось. В конторе колхоза Уфимцева ждал Акимов, только что приехавший из Колташей.
Акимов выглядел постаревшим, озабоченным: уже не отливала синевой, как прежде, его бритая голова, она заросла коротким темным волосом.
— Ты не болеешь? — спросил Уфимцев, приглядываясь к нему, видя обтянутые и пожелтевшие скулы его лица.
— Поболел бы, да некогда, — с плохо скрываемым раздражением ответил Акимов. — План хлебосдачи трещит, не до болезней.
— С уборкой в районе как? — осторожно поинтересовался Уфимцев.
— Степь закончила. Осталась только ваша Санарская зона.
— Не понимаю тогда... Если степь закончила уборку, район должен и план хлебосдачи выполнить. Основные посевы ведь там?
— Совхозы сдали, а колхозы не торопятся... А кое-где и сдавать нечего, тока зачистили, а обязательства остались невыполненными.
— Как так? — удивился Уфимцев.
— А вот так! Дожди не у вас одних шли... Как у тебя с обязательствами?
— Сегодня должны закончить. Последние машины...
— Это хорошо, — оживился Акимов. — Очень хорошо, что выполнишь. Одним грехом меньше.
— Почему — грехом?
— Это узнаешь, когда твои грехи будут на бюро парткома подсчитывать.
Уфимцев уставился на него.
— Чего лупишь глаза? Давай рассказывай, как ты тут амурничаешь? Как семейные устои рушишь? Какой пример колхозникам подаешь?
Уфимцев неожиданно покраснел, как школьник, не выучивший урока, хотя знал, что рано или поздно слух о его семейных неурядицах дойдет до парткома. Оправившись от смущения, он сказал:
— Я против разговора в таком тоне, Николай. К чему эти: «амурничаешь», «пример подаешь»... Если ты не располагаешь другим словарем, тогда...
И он отвернулся от него.