— Смотри ты, какой гонор! — удивился Акимов, и что-то грубое, полупрезрительное проступило в его глазах, в выпяченной нижней губе. — Ему, хахалю, мой словарь не нравится... Что заслужил, то и получи! А говорить я тебя заставлю. Ты, наверное, забыл, что я секретарь парткома. Вот и отвечай мне, как секретарю, все как есть, без утайки.
Но Уфимцев упрямо молчал, обхватив себя за плечи.
— Ну так как? Будешь отвечать мне или только на бюро парткома?
Уфимцев еще помялся, помешкал, потом сказал, не глядя на Акимова:
— Поссорились мы с Аней... Живем по-отдельности... пока.
— Причины?
— В таких случаях, кажется, говорят: не сошлись характерами.
— А я располагаю другими сведениями. — Акимов полез во внутренний карман пиджака, извлек оттуда пачку бумаг, сколотую скрепкой. — Вот письмо Тетеркина о твоей связи с заведующей фермой Аграфеной Васьковой; вот заявление ее мужа Васькова в партком о разрушении его семьи при твоем активном участии; вот второе письмо Тетеркина о снятии его с работы за сообщение о твоих аморальных поступках; вот справка замсекретаря парткома товарища Степочкина, который проверял все эти факты, по его заключению факты подтвердились; вот анонимка, что сейчас живешь с какой-то Дашкой, а мужа ее в лес отправил на все лето. Надеюсь, хватит?
По мере того как Акимов перелистывал одну бумажку за другой, у Уфимцева лезли брови на лоб. Вначале ему хотелось засмеяться при виде этих дурацких заявлений, крикнуть Акимову: «Чепуха! Липа! Ничего этого не было!» Однако, подумав, он понял, что смеяться ему рано: чем доказать, что все эти заявления ложь? Есть в них и правда, никуда от нее не денешься! Он мог еще оспаривать утверждение Тетеркина о причинах снятия его с работы или сожительство с Дашкой. Хотя Тетеркина теперь уличить во лжи трудно — пожалел тогда, не составил акта. Да и с Дашкой... Как говорят в народе: кто бы коня ни украл, а все цыган виноватый. Не зря Афоня приходил... Но вот с Груней!.. Да, как глупо все сложилось! И, поскрипев в бессилии зубами, он опустил голову.
— Эх, Егор, Егор! — укоризненно произнес Акимов, нетерпеливо встал, зашагал по кабинету. — Не ожидал я этого от тебя!..
Он остановился возле поникшего Уфимцева, посмотрел тревожно на него, потер ладонью заросшую голову.
— Будем обсуждать на парткоме. Предупреждаю, снисхождения не жди... Вот почему я рад, что ты обязательства по хлебу выполняешь, — это твой актив.
Уфимцев подавленно молчал, ему вдруг все осточертело, не хотелось оправдываться перед Акимовым, кривить душой, говорить, что в заявлениях — чистейшая неправда, что он просто жертва обстоятельств.
— Могу посоветовать... Будет лучше, если ко дню заседания бюро ты сойдешься с Аней, вернешься к семье... Поговори с ней, пади в ноги, попроси прощения.
— Поговори с ней сам, Николай, — глухо попросил Уфимцев. — Поговори, она тебя уважает, может, и послушает.
— Честно сказать, за этим и приехал.
Уфимцев встал, порывисто шатнул к нему, сказал взволнованно:
— Спасибо, Николай. Я знал, что ты настоящий друг. Поверь мне в одном: не распутник я.
— А эта Васькова где?
— Не знаю, — отмахнулся Уфимцев. — И не спрашивай о ней, пожалуйста, ничего!
5
В ту ночь, после ухода Егора, Аня так и не ложилась спать, стояла у окна или ходила по комнате, натыкаясь впотьмах то на стол, то на комод. Несколько раз заходила к ней тетя Маша, щелкала выключателем, пыталась ее утешить.
— Перестань ты убиваться-то, перестань! Эко дело, мужик с другой бабой зубы поскалил. Оне, мужики, все такие кобели... И мой Павел, когда молодой был, думаешь, на баб не заглядывался? Не смотри, что он страшной да косолапой, как еще ухлястывал за имя... Чего уж так убиваться-то, к тебе пришел, к детям, не куды-нибудь.
— Нет, — упорствовала Аня. — Не уговаривай меня, тетя Маша. Я так не могу... Я иначе смотрю на эти вещи.
Глаза у нее были сухие, она не плакала, лишь ожесточенно твердила «нет» на все увещевания тети Маши.
Потом жалостливая тетя Маша плакала у нее на плече, причитала:
— Сиротиночка ты моя разнесчастная! Как ты теперича жить будешь одна с малыми детками, с неразумными цыплятками? Да еще один народится, куды его? Ох, как несладко твоя жизнь сложилася, в молодые годы такая напасть приключилася.
— Ничего, ничего, — твердила Аня, — проживу. Свет не без добрых людей... К маме уеду, работать буду. С голоду не умрем.
Когда тетя Маша уходила к себе, Аня выключала свет и опять мерила шагами комнату.
Утром она написала заявление об уходе с работы и пошла к директору школы.
Идти надо было почти через все село. Она шла, раскланивалась со знакомыми, даже улыбалась им, а на душе скребли кошки. Когда проходила возле дома Позднина, где жила Груня Васькова, неожиданно увидела ее — та стояла у ворот с соседкой и о чем-то оживленно разговаривала. Была она румяная, простоволосая, в белой легкой кофточке, видимо, только ненадолго вышла за ворота. Увидев Аню, она замолчала и, толкнув соседку, показала ей кивком головы на нее. Соседка обернулась, стала разглядывать разнаряженную учительницу. Аня думала — не выдержит: велико было желание подойти и как-то унизить свою соперницу, опозорить на все село, но сдержалась — все это было бесполезно и неразумно. И она прошла, стараясь не смотреть на женщин.