Он надел кепку, переложил кнут в другую руку, потоптался, хотел еще что-то сказать, но, так и не сказав ничего, вышел.
После его ухода никто не начинал разговора. Пастухов курил, морщился от дыма, поглядывал недовольно на Уфимцева.
— Да, крепко сидит в нем дух мелкого собственника, — прервал наконец молчание Пастухов, намекая на ушедшего Тулупова. — Только для себя, для личного хозяйства. Еще низка сознательность у ваших колхозников, товарищ Уфимцев, если судить по этому шалашовцу.
— Тощий трудодень, вот и низка сознательность, — не выдержал Попов, вмешался в разговор. — Разве вы не видите этой зависимости?
Но Пастухов не удостоил его ответом, словно не слышал, лишь пристально, оценивающе посмотрел на него.
— А как сам председатель колхоза думает на этот счет? — спросил Пастухов.
Уфимцев придвинул стул, сел к столу, положил руки на кумачовую скатерть.
— Я согласен с Тулуповым, Семен Поликарпович, — сказал он.
Пастухов докурил сигарету и, повернувшись, выбросил окурок за окно.
— Узнаю тебя, Уфимцев. Сам начал дом строить, обзаводиться частной собственностью, что уж тут говорить о колхозниках... Отстаешь от жизни, в хвосте плетешься. А тебе надо вперед смотреть, жить с перспективой. Пора кончать с этой частной собственностью, с этими избами, коровами, стайками, огородами. Надо перестраивать быт колхозников, подтягивать их до уровня промышленных рабочих. Четырех-, пятиэтажные дома с полным благоустройством — вот что нужно сейчас селу, на это и нужно ориентироваться, а не на частные домики.
Кобельков не сдержался, заулыбался, закрутил головой, готовый рассмеяться, но никто его не поддержал.
— Кстати, в учебнике политэкономии говорится, что дома колхозников являются не частной собственностью, а личной собственностью, — вновь не выдержал Попов.
И на этот раз Пастухов оставил слова Попова без внимания. Лишь вздрагивающие ноздри свидетельствовали о неудовольствии.
Уфимцев, поглядев на стоящих у стены Попова, Кобелькова и Юшкова, нетерпеливо завозил ногами под столом.
— Извините, Семен Поликарпович, — сказал он. — Может, в другой раз об этом поговорим. Нам ведь полагается на производстве быть.
Пастухов уставился на него, потом отвел глаза, нервно улыбнулся:
— Злопамятный ты, Уфимцев... Ну ничего, я согласен, давай кончим неприятный для тебя разговор, перейдем к делу... Надеюсь, здесь присутствуют члены правления?
— Да, члены правления, — ответил Уфимцев.
— Это хорошо, у меня от них секретов нету. Даже наоборот... Прошу присаживаться.
Попов, Кобельков, а вслед за ними и Юшков присели к столу напротив председателя колхоза. Пастухов обвел их взглядом, задержал его на Уфимцеве, взял снова сигарету из пачки, закурил.
— Такое дело, товарищи, — он затянулся, выпустил дым. — Район еще не выполнил плана по сдаче зерна государству. Осталось не так уж много, но тут требуются усилия всех хозяйств района. И ваш колхоз должен поддержать честь района... Мы прикинули в управлении, на колхоз падает не так уж много, всего пять тысяч пудов.
Уфимцев уставился в недоумении на Пастухова, потом перевел взгляд на членов правления. Он видел, как Попов озабоченно искал по карманам расческу, как Кобельков, вытянув лицо, удивленно хлопал веками, как Юшков отрешенно глядел в стол.
— Нет у нас зерна, Семен Поликарпович, — сказал Уфимцев и, двинув стулом, встал. — Мы сдали все, что могли, даже сверх своих возможностей.
— Зерно у вас есть, зачем зря говорить, — ответил Пастухов. — Я только что от амбаров. И видел своими глазами: есть пшеница, есть овес.
— Пшеница оставлена на трудодни. Она принадлежит колхозникам, мы не имеем права ею распоряжаться.
— Сдавайте овсом. У вас его там не менее пяти тысяч пудов.
— Хватит с нас, мы свое выполнили! — ответил Уфимцев. Он стоял, держась за спинку стула, и стул мелко дрожал, выбивая дробь на полу. — Берите с тех, кто должен, а на наше зерно глядеть — только глаза портить себе.
Пастухов медленно поднялся, ткнув окурком в настольное стекло. Встали и члены правления.
— Вон ты как! — приподнял брови Пастухов, берясь за шляпу. — Ну что ж, поговорим в другом месте. Поговорить нам есть о чем.
Он, не прощаясь, неторопливо прошел к двери и скрылся за нею.
Никто не сказал ни слова, все стояли, прислушивались к тому, как хлопнула дверца, как зарокотал мотор, как машина прошумела возле окна.
— Вот это номер, — хохотнул не ко времени Кобельков.
Уфимцев подошел к столу, смахнул со стекла окурок на пол. Молчавший до сих пор Юшков тоже подошел к столу и положил на него исписанный тетрадный листок бумаги.