Не успел он сосредоточиться, подумать о том, как себя дальше вести, как относиться теперь к Уфимцеву, дверь приоткрылась, и на пороге появилась Стенникова.
— Ты приехал? — спросила она, не заходя в комнату, спросила, как ему показалось, обрадованно. — Мне с тобой поговорить надо, не уходи, пожалуйста. Я сейчас.
Она ушла, оставив Векшина в недоумении: чему это Стенникова радуется? Не ему же, не тому, что он возвратился, — их отношения далеко не такие, чтобы радоваться друг другу.
И он, с плохо скрываемым подозрением, встретил вернувшуюся Стенникову.
— Ты где пропадал? — спросила она, доставая сигарету.
«Вон, оказывается, в чем дело! — злобно подумал Векшин. — У тебя не спрашивался!»
— Не пропадал, а по делам оставался... На элеваторе был, в райсоюзе, да мало ли у меня дел? Покa без контролеров обходился.
— Я в том смысле, — ответила Стенникова, чиркая спичкой и раскуривая сигарету, — что без тебя мы тут один вопрос решили... Хотелось твое мнение узнать, правильно ли поступили, дав согласие на две тысячи пудов?
— А чего теперь спрашивать моего мнения? От моего мнения хлеба в амбаре не прибавится.
— Пожалуй, твое мнение я и так знаю, — сказала Стенникова. — Скажи, Петр Ильич, только честно, как коммунист, на прошлой неделе ты был в Шалашах?
— Был. И на прошлой и на позапрошлой... А что? Может, у кого-то поросенок пропал, а на меня подумали, не я ли рубанул?
И он весело засмеялся, блеснул белыми зубами.
— Кому ты там говорил, что хлеба в колхозе больше нет, на трудодни нечего выдавать? — спросила Стенникова, не обращая внимания на смешок Векшина.
Кажется, только теперь ему стала понятна цель прихода Стенниковой и ее вопросов: она подбирала к нему ключи, чтобы побыстрей раскрылся, тогда ей и Уфимцеву будет с ним просто расправиться за его письмо в партком. Но это вряд ли ей удастся, она плохо знает Векшина.
— А об этом и говорить никому не надо, — ответил он, стараясь быть спокойным, хотя чувствовал, как волна ненависти душит его, захлестывает горло. — И без меня все знают, что хлеба в колхозе больше нет. Вчера последний в Колташи увезли.
— Это не последний хлеб, и ты прекрасно это знаешь, зачем же говорить неправду? И с зерном на трудодни... Почему ты сказал в Шалашах, что нечего выдавать, когда зерно у нас было и на днях колхозники получили его?
— Слышал, как вы ловко обманули колхозников. Овсом выдали! И не на годовые трудодни — год еще не кончился, а вы его закрыли! — крикнул Векшин и затрясся от злости. — Отвечать за это будете!
— Успокойся, не кричи, — попросила Стенникова. Она тоже немножко нервничала, жадно курила, давилась дымом, отгоняла его от лица рукой. — Не одним овсом выдавали, хотя овес — тоже хлеб, как говорят колхозники. И раньше мы им не брезгали, при Позднине — вспомни-ка!.. Так где же тут обман? И с какой целью ты, один из руководителей колхоза, дезориентируешь, провоцируешь их на безответственные действия?
— А я отчитываться перед тобой не обязан, ты мне — никто! — Векшин встал, отошел к вешалке, сдернул пальто. — Я колхозниками на должность поставлен, они меня и могут допрашивать... Ты думаешь, — он повернулся к ней и заговорил задыхаясь, никак не попадая рукой в рукав пальто, — ты думаешь, если партком не разобрался в наших делах, сделал вам поблажку, так на этом дело и заглохнет? Как бы не так! Подождем, что скажет ЦК на письмо колхозников, его не один Векшин подписывал. Там все раскрыто, вся подноготная ваша с Уфимцевым, все ваши грязные дела! Это вам не партком!
Он толкнул дверь и ушел, как победитель. Стенникова поглядела ему вслед, покачала головой, еще посидела немножко, подумала, докурила сигарету и пошла к Уфимцеву.
У того в кабинете находился председатель Репьевского сельсовета Шумаков. Он нравился Анне Ивановне своей общительностью, веселым нравом и тем, что никогда не жаловался на трудности, на свою беспокойную жизнь председателя Совета, хотя трудностей в его хлопотливой работе было достаточно.
Видимо, они закончили уже деловые разговоры. Шумаков собрался уходить, стоял одетым посреди кабинета, когда вошла Стенникова. Он поздоровался с ней:
— Здравствуйте, Анна Ивановна. Рад был вас увидеть. И, как говорится, до свидания, — поехал дальше, в лесничество.
— А что там? — поинтересовалась Стенникова.
— Давно в лесном поселке не был, появились просьбы, жалобы. Придется посидеть денька два... Ну, бывайте здоровы.
И он ушел. Стенникова подошла к окну, проследила, как Шумаков отвязывал лошадь, как легко вскочил в седло и поехал крупной рысью от ворот.
— Вот бы нам такого в колхоз, — вздохнул за ее спиной Уфимцев, — Это был бы зампред, не чета Векшину.