— Твердой оплаты у нас пока нет, выдаем аванс, — ответил он. — За нынешний год, думаем, обойдется по два рубля. А с нового года перейдем на твердую денежную оплату — три рубля за трудодень.
Мужики обрадованно закивали головами, заулыбались, бородач даже полез пятерней в затылок по старой русской привычке.
— Три рубля — это деньги, парень, — сказал он. — Не скоро найдешь, на полу не валяются.
— Ну-к, что ж? В других местах и не так еще плотят, — возразил младший из мужиков.
— В других местах, — передразнил его бородач. — А тут — дома... Знаешь ли ты, почем рубль ныне стоит?
Мерин нетерпеливо переступал с ноги на ногу, его манило близкое жилье. Уфимцеву тоже не терпелось ехать, не терять зря времени.
— А вам к чему это знать? — не удержался он спросить мужиков.
— Как — к чему? — удивился мужик-законник. — Говорится, рыба ищет где глубже, человек — где лучше.
И тут Уфимцеву пришла в голову мысль, которой он не мог сразу поверить. С трудом сдерживая волнение, он бросил вожжи, повернулся к мужику, сдвинул кепку на затылок.
— Погоди... Кстати, как тебя зовут?
— Путенихин. Гордей Иванович Путенихин.
— Фу, черт! — выругался Уфимцев. — И верно, Путенихин, вспомнил теперь. — Он вылез из ходка, подошел к мужикам, натужно улыбаясь, еще не веря себе. — Если я правильно понял, Гордей Иванович, вы не прочь вернуться в колхоз?
— Правильно понял, Егор Арсентьевич, правильно! — вскричал Путенихин, радуясь тому, как просто все получилось, без лишней трепотни. — Раз твердая оплата будет, какой может быть вопрос? К себе в колхоз пойдем, нам в чужие края не с руки, не те годы... Примете, чай, не откажете?
Теперь пришла очередь радоваться Уфимцеву: вот и люди для обозного цеха! Да еще какие люди: прежние довоенные мастера. «Рыба ищет где глубже», — вспомнились ему слова Путенихина. «Вот бы сейчас сюда Пастухова, — подумалось ему, — ткнул бы носом, как кошку в мокрое место... Материальная заинтересованность, товарищ Пастухов, это прописная истина. Вот она, на примере этих мужиков. Ты крестьянину обеспечь условия жизни, он тебе гору свернет. И из деревни тогда его не выгонишь».
— Примем, конечно, — ответил он Путенихину, увидев, что мужики ждут его решения. — А как быть с лесничеством?
— А что нам лесничество? — недовольно крутнул головой бородач Кобельков. — Мы с ним не венчанные. Как сошлись, так и разойдемся... Да по правде сказать, надоело в бараках жить. В свои дома охота.
— Сколько же семей думает вернуться?
— Да десяток-то наберется, а то и поболе, — ответил Путенихин. — Как вот договоримся о работе и о прочем... А работать мы можем, не смотри, что седеть начали, силешка еще есть.
— Верю, что можете, и умеете... А молодежь как? — поинтересовался Уфимцев. — Молодежь пойдет в колхоз или в лесничестве останется?
— Молодежь — как хотит, — ответил Кобельков. — А мы — домой, на отцовские поселения.
— Ну что ж, — сказал Уфимцев, — тогда давайте знакомиться, раз решили породниться.
Он пожал руку Путенихину, потом бородачу Кобелькову, назвавшему себя Семеном Николаевичем, наконец, младшему из мужиков — Зотову Петру.
— А теперь прошу всех на бригадный двор для окончательного разговора.
Когда мужики завернули своих лошадей, Уфимцев, уже сидя в ходке, крикнул бородачу Кобелькову:
— Семен Николаевич, а помнишь, как ты меня честил? Как стращал, мол, не подходи к моему дому, а то ненароком задавит?
Кобельков помотал в смущении головой, словно бы удивлялся тому, какой он был тогда дурак, и сказал Уфимцеву:
— Ладно, Егор Арсентьевич, ладно тебе. Кто старое помянет... Давай по-новому будем жить. А за старое — прости, пожалуйста, сними грех с души.
И он, сняв шапку, низко поклонился изумленному председателю колхоза.
6
Домой он вернулся на второй день к вечеру. И здесь его ждала еще одна приятная новость: приезд на постоянную работу в колхоз зоотехника Первушина. Олега Первушина Уфимцев знал по работе в управлении. Женат был Первушин на большеполянской Верочке Колывановой, и она давно звала мужа переехать в Большие Поляны, где у нее жили отец с матерью. Уфимцев помогал в этом Вере, как мог, ему хотелось заполучить Первушина, да тот и сам не особенно возражал, до не давал согласия Пастухов, не отпускал из аппарата управления.
На следующее утро Первушин зашел в кабинет Уфимцева и, приложив ладонь к шляпе, шутливо представился:
— Товарищ председатель колхоза, зоотехник Первушин прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы.