Другая экскурсия была на сталелитейный завод.
Эти две экскурсии, видимо, освещали всё, что детям нужно было знать о своём будущем.
– Меня раздражало, что он придаёт такое значение этим именам в духе старой элиты, – продолжала миссис Риверс, – потому что мне не хотелось, чтобы мои дети были всего лишь представителями старой элиты. Я хотела, чтобы они стали тем, кем сами решат. И вот после того, как мистер Риверс забраковал и Фрэнсиса, и Мартина, и Эдварда, я предложила имя Роллин. В шутку, естественно. Роллин Риверс, «катящая река». Но он ничего не понял. Он не сопоставил имя с фамилией. Имя Роллин ему понравилось! В конечном счёте, именно он настоял на нём. Ну а когда родился второй мальчик, я, смеха ради, предложила Тургида, думая, что в этот раз шутка до него дойдёт. Но нет. Ему понравилось! Он решил, что Тургид – имя со средневековым звучанием. Рыцарское имя. И тут я поняла, что вышла замуж за идиота. Совершенно лишённого чувства юмора. И хотя он ужасно хваток в любом бизнесе, это, пожалуй, не тот ум, которого я ждала от мужа. Мой тебе совет, Руперт, когда ты в будущем станешь искать себе пару, думай не о том, как классно девчонка выглядит в своих голубых джинсах, а задумайся, какие беседы ты станешь вести с ней на протяжении следующих пятидесяти лет.
– А вы когда-нибудь думали о… разводе? – робко спросил Руперт. Вопрос был довольно бесцеремонный, особенно для взрослого, но ему хотелось помочь, да и у многих его одноклассников родители были в разводе.
– Нет, нет… имена? Дела давно минувших лет. Разве можно разводиться только потому, что вам не о чем разговаривать? К моменту, как родилась Сиппи, я устала от этой шутки. И я начала думать о будущем мальчиков и о том, как на нём могут отразиться их имена. Ты не замечал, Руперт, на школьном дворе их не задирают из-за этих имён?
– Не замечал, откровенно говоря, – признался Руперт.
– Что ж, повезло. Я ужасно сожалею, что так сглупила. Ты даже представить себе не можешь, как через десятилетия, годы или даже месяцы, бывает, смотришь на себя прошлую и говоришь сама себе: «Ну и стерва!» Я всегда хотела быть своим детям хорошей матерью, и получилось не лучшее начало. Надеюсь, я хоть потом это восполнила.
– Я в этом не сомневаюсь, – утешил её Руперт. – Очевидно, что Тургид вас любит.
– Дети и должны любить своих матерей, – раздумчиво проговорила миссис Риверс.
– Воистину, – отозвался он, просто чтобы что-нибудь сказать. Обычно он не употреблял слово «воистину», но, беседуя с кем-то взрослым и настолько богатым, он неожиданно для себя сделался выспренным. Он чувствовал, что его обычная речь не соответствует случаю.
Куда бы они ни ехали и что бы ни задумала миссис Риверс, происходящее отдавало безумием, но всё же она ему нравилась. Она была добрая. Несмотря на то, как она отзывалась о мистере Риверсе, от неё веяло уютной, покладистой и полноватой добротой. Она походила на большущего старого бурого медведя, который, сощурившись, разглядывает мир и пытается найти в нём место для каждого.
– А если по-настоящему отвечать на твой вопрос, – продолжила миссис Риверс, – нет, в те вечера, когда я работаю, я никогда не брала с собой в ресторан ни детей, ни кого-то из семьи, ни просто знакомых. Никто об этом не знает, только ты.
И тут, среди кружащего снега и проносящихся мимо грузовиков, миссис Риверс вдруг как будто пришла в голову неожиданная мысль, и она, резко повернув руль, съехала на обочину.
Руперт схватился за центральную консоль обеими руками и в ужасе не отпускал её, пока автомобиль не затормозил юзом на обледенелом асфальте и не остановился в крутом повороте на обочине.
– Ну уж, дорогой, – мягко проговорила миссис Риверс, – можно подумать, ты никогда не ездил на машине.
Она поставила машину на ручной тормоз, но мотор не выключила, а потом повернулась к Руперту и пристально взглянула на него, словно подбирая слова.
– Руперт, – сказала она, наконец, – пожалуй, пора объяснить, почему ты здесь. Я чувствовала себя просто ужасно, когда на Рождество, будучи гостем в моём доме, тебе пришлось пережить сокрушительное поражение и потерю всех чудесных призов, которые ты выиграл за целый день. Я знаю, что тебе казалось, что ты выиграл их совершенно по-честному, и ты в самом деле честно их выиграл, так что проигрыш наверняка стал для тебя неожиданностью. Жуткой неожиданностью. Я очень переживала за тебя, вот правда. Я знаю, что Генри говорит, что нечего переживать. Нет никаких оснований переживать. Мол, единственное, что делает игру захватывающей и интересной – это перспектива страшного разочарования. Без вероятности ужасающего проигрыша успех ничто. Доброта ничто без жестокой реальности. И так далее и тому подобное. Поэтому мы не дозволяем нарушать правила игры и не делаем исключений. Одни выигрывают. Другие проигрывают. Так устроена игра. Кто-то чувствует себя уязвлённым, кто-то полон решимости, кто-то испытывает подъём, кто-то впадает в уныние. Но игра – это игра. Я всё это понимаю. Я даже по большей части со всем этим согласна. И я знаю, что Генри под конец дал тебе дополнительные тридцать секунд, но по большому счёту, что такое тридцать секунд? В общем, я за тебя переживала. Всё же ты к нашим порядкам не приучен. Нам не следовало ожидать, что ты, едва войдя в дом, с полтычка примешь нашу философию. Одним словом, я чувствовала, что тебя прокатили. И поэтому втайне от остальных я решила загладить вину. Я сказала себе, возьму-ка я его к «Дзефферелли». Это всё уладит. И поэтому ты здесь. Это одна из причин.