Мартирий молчал, бояре раздражали его. Им легко требовать, а ему каково?
Верно одно сказывали на совете: неладно стало в Новгороде. Проезжая в полдень через Волхов, ужаснулся владыка. Народ гудел и угрожающе теснился вокруг возка. Мужики загораживали путь, раскачивали возок, едва не скинули с моста. Перепуганный Мартирий крестил толпу, призывал к спокойствию. Куда там!..
Наговорившись вдоволь, бояре нагло глядели владыке в лицо. Вздрогнул Мартирий: вдруг почудилось ему, что и у них глаза точь-в-точь такие же, как и у мужиков на мосту. По спине поползли мурашки — вот оно: едва только коснулось кровного — озверели бояре; куда и обходительность подевалась — того и гляди, вцепятся в глотку.
Мартирий ударил посохом в пол. Встал.
— Выслушал я вас, бояре, и тако мыслю: великая смута зреет в Новгороде. И мы же сами тому виной. Покуда не словим крикунов и заводил, спора нашего не решим…
— Эко хватил, владыко, — послышались голоса. — Нынче все посадские поднялись, не узнать уличан…
— Пойдут громить терема…
— Силой отымут то, что добром не дали…
Долго еще потрясала растерянная разноголосица низкие своды Владычной палаты. Разошлись бояре далеко за полночь, собой недовольные и владыкой. Так ни к чему они и не пришли…
Таращась во тьму, неспокойно ворочался на жаркой своей лежанке Мартирий, сопел, вставал, молился, ложился снова. Никак не шел к владыке сон.
А утром велел он снаряжать возок и отбыл из города тайно в монастырь к игумену Ефросиму.
Трудное это было дело. Не по прихоти своей решился на него владыка. Не по прихоти сломил свою гордость, а от отчаяния и великого позора. Ежели не поднять нынче Великого Новгорода, ежели не решиться на последний шаг, то завтра уж будет поздно.
— Мириться приехал к тебе, Ефросим, — сказал Мартирий, глядя на игумена покорным взглядом. — Не ждал?..
Ефросим выгнал из кельи Митяя.
— Аль не видишь, кого к нам бог принес? — шикнул он на него. — Ступай, ступай…
Все еще не оправившись от изумления, Митяй послушно скользнул за дверь. Игумен стоял, разглядывая нежданного гостя, губы его трогала ехидная улыбка, но глаза были серьезны, брови насуплены, на длинной старческой шее набухли синие жилы.
— Сядь, владыко, — коротко сказал он и сам сел на перекидную скамью.
Вытирая ладонью выступивший на лбу пот, Мартирий тяжело опустился на лавку.
— Значит, с миром ко мне пришел? — переспросил игумен.
— С миром, — коротко подтвердил владыка.
— Так-так, — проговорил Ефросим. — Плохи твои дела, Мартирий…
— Плохи, — сказал владыка, не таясь.
— Эк перевернуло тебя всего, — пожалел его Ефросим. — Куды и спесь былая подевалась…
— Не о себе думаю, и не обо мне нынче речь.
— И о тебе тож, — оборвал Ефросим. — А о беде твоей ведомо — не в скиту живем: крепко прижал вам хвост Всеволод. Еще крепче прижмет…
— Радуешься?
— Тужу.
— А коли тужишь, так беседа будет спористее.
— Спористее, да не шибко. Обида у меня на тебя давняя.
— Не время обиды поминать. Погорячился я, сковарствовал, в том винюсь.
— А ведь не верю я тебе, владыко, — с неожиданной улыбкой сказал Ефросим. Мартирий дернулся на лавке, но не возразил, только крепче сжал скрещенные на коленях ладони.
— За общей бедою твою маленькую беду зрю я, владыко, — продолжал игумен, вставая со скамьи и делая несколько шагов по келье. Теперь лицо его уже не было спокойным, глаза впивались в Мартирия горячо и неистово. — Не столь о новгородцах радеешь ты, сколь о себе. Коли настоит на своем Всеволод, то и тебе недолго в сане своем ходить. Нынче Мирошку задержал он во Владимире, завтра кликнет тебя.
— Я ко Всеволоду на поклон не пойду.
— Пойдешь.
Сказано было уверенно и резко. Мартирий поднял на Ефросима испуганные глаза.
— Пойдешь, — безжалостно повторил Ефросим, обращаясь на этот раз как бы к себе одному. Мартирий поежился, но глаз не опустил, хоть и почувствовал сам — метнулся в них скрываемый доселе страх.
— Ежели настоит Всеволод на Ярославе, ежели всем миром не выдюжим, быть нам под Владимиром до скончания дней, — сказал он. — На что Роман своеволен, но и он живет с оглядкой на Всеволода. Возвернул моего человека, так к себе и не допустив. Худо.
— В том беды особой не зрю, — возразил Ефросим, не спуская с Мартирия лихорадочно блестевших глаз. — Не последним на Руси был и останется Новгород. А Всеволоду покуда не перечь — вот мой совет.