— Куды там! Осрамил ты меня, а милости ждешь.
— Не по своей ведь воле…
— Попа резал ты, не мой был на то указ.
— Не хотел я попа-то…
— Того, что сделано, не вернешь. Подь ты!
Смазал боярин мужичонку сапогом по губам. Отполз мужичонка на прежнее место, кровь размазывает по лицу. Совсем тошно сделалось боярину.
Затухала в нем злоба — трезвые мысли приходили на ум. Стал Конобей прикидывать, как бы на чем другом Одноока обойти. Никак не мог он смириться с потерей. И так вертел и эдак, но ничего путного не придумал.
Тогда кликнул он дворского:
— Холопа вот мово прихвати. Поезжай на Клязьму подале куды. Камень ему на шею — да в воду.
Возвращаясь от Конобея, встретил сына своего Звездана на улице Одноок. Не вдруг признал, посторонился перед дружинниками, ехавшими во всю ширину улицы. Словишу сразу приметил — плечист, светловолос, улыбчив, да и конь под ним особой масти — тонконогий, высокий боевой конь. Выторговал его Словиша у византийских купцов, что возвращались в прошлом году от булгар. Много дал он им соболей и лисьих шкур — две недели про то шли суды да пересуды по городу. Когда проезжал он мимо, выходили взглянуть на Словишиного коня стар и млад.
Раньше-то, бывало, боярин едет — все перед ним расступаются; нынче побаивался лишний раз соваться княжеским милостникам на глаза. Обнаглели бывшие холопы и каменщики, а после того, как высмеял Одноока Веселица, и вовсе отпала у него охота показываться дружинникам.
Свернул Одноок на обочину, глаза долу опустил. Только когда сам наехал на него Словиша, когда сам закричал: «Здорово, Одноок! Аль старого знакомца своего не признал?!» — воспрянул боярин.
Тут только и увидел боярин рядом со Словишей Звездана, заколотилось сердце — растрогался старик, подъехал ближе. Звездан тоже пришпорил своего коня, привстал на стременах, вытянув шею, вглядывался в лицо отца. Перегнувшись с седел, поздоровались они, коснувшись друг друга руками.
— Сколь уж времени прошло, а не кажешь носа ко мне на двор, — упрекнул сына Одноок.
Не хотел обижать его Звездан, отвечал невнятно:
— Служба княжеская — не ежедень пир.
— Аль и минутки свободной не выдалось?
— Так и не выдалось…
— Обижаешь меня, сын. На весь город ославил, а мне каково?
— Снова ты, батюшка, взялся за старое. Сколь раз говорено было — на твоей усадьбе я человек подневольный, а здесь — сам себе хозяин. У князя служба хоть и тяжела, а — почетна.
— Служи у князя, кто ж тебе не велит? Вона сколь боярских сынов у него в дружине.
— Однооков сын я один.
— Нешто род наш не знатен? Нешто мы хуже других?
— Род родом, а честь честью. Не вернусь я к тебе, и не проси.
Приблизившийся Словиша попытался их примирить:
— Как погляжу я на вас: вместе тошно, а розно скучно. Что снова распетушились?
Боярин отвел глаза:
— Кому скучно, да не Звездану. Никак не пойму, чем приворожил ты его, Словиша?
— Не сладким пряником, не красной девицей…
Дружинники, сдерживая коней, посмеивались издалека:
— Живем — не тужим, меды пьем — не хмелеем. Шибче уговаривай, боярин, сына…
Махнул Одноок рукой, печально тронул коня:
— Прощай, Звездан.
— Прощай. Не поминай лихом…
Разъехались. Оглянулся Одноок, не утерпел. Оглянулся и Звездан. Скрестились они взглядами — простились тихо.
Ехал Одноок в свою усадьбу без прежней радости. Думал, как встретит его конюший, как будет осаживать коня, похлопывая его по холке. Потом подержит стремя, помогая выпростать ногу, заглянет услужливо в лицо, побежит впереди, чтобы помочь на всходе. Покряхтывая, поднимется боярин на крыльцо, войдет в терем. Отдуваясь, сядет на лавку. Отрок стянет с него сапоги, ключница выставит на стол высокий жбан с холодным квасом. Всё заведено от веку, всё так и будет впредь. Ничего не изменится в жизни Одноока, и с утра всё потечет своим чередом…
Да чередом ли? Да тем ли же заведенным порядком?.. Ой, не хитри, боярин, зря себя не успокаивай. Не забудешь ты Звезданова прощального взгляда. Не привык ты, боярин, к потерям: всю жизнь всё к себе да к себе. А тут оторвалась родиночка, покатилась во чисто поле — не поймать. Никаким золотом не вернуть, не соблазнить никакими посулами.
Когда умирала жена у Одноока, он локотков не кусал, рук не заламывал, — ждал кончины спокойно. Сам же в могилу ее свел; заказав богатую домовину жалел, что потратился, но не потратиться все равно не мог — боялся наговоров: и так прошла о нем худая молва. А сына отрывал от себя с мясом. Кажется, поступился бы и заветным ларем — ничего не пожалел бы, чтобы снова видеть его в своем терему…