— Не выйду… Опостылело мне все. Раскаянья хочу… А посадник не даст грехи отмолить. Доброе дело свершить не даст. Умру, как вор, никто про мое раскаянье не узнает.
Веселица молчал, но и не уходил, внушая Вобею надежду. Еще горячее, еще доверительнее говорил Вобей:
— Каюсь, много совершил я злых дел, смерти лютой заслужил. Но коли открылся мне свет истинный, нешто дашь умереть, не вкусив праведной жизни? Душа у тебя добрая, глаза ясные. Как увидел я тебя, так сразу и подумал: вот оно, мое спасение, через него обрету свет истинный… Отпусти.
Нет, не прошли зря твои вечерние беседы, доверчивый и кроткий Мисаил, запали они Веселице в сердце. Другой бы раздумьями терзаться не стал, и Вобеевы слова его бы не поколебали. А Веселицыны руки уже коснулись запора, и трепетные пальцы откидывали щеколду… Не торопись, Веселица, подумай еще раз: доброе ли дело творишь, не выпускаешь ли на волю темное зло?
Но говорил Мисаил: «Прости — и прощен будешь…»
— Выходи.
Озираясь, выбрался на волю Вобей, взъерошенный, как зверь, упал на колени, губами приник к руке дружинника:
— Ангел ты, святая душа. А во мне не сумлевайся — исполню свой обет и за тебя помолюсь.
— Молись, грешник, молись. Да не мешкай, ступай, покуда не увидели…
Кинулся Вобей во тьму, и затихли его шаги в отдалении. Веселица еще постоял немного, усмиряя встревоженное дыханье, взял ведерко с медом и вошел в избу.
— Ты где же это пропадал? — накинулся на него Звездан. — А мы уж искать тебя наладились…
— Чо искать-то? — смущенно пробормотал Веселица. — Покуда меду нацедил, покуда коням сена задал — седни у всех денек был не из легких.
— Вобея проведал ли? Сидит?
— Куды ж ему деться?..
Вои засмеялись, Звездан похлопал Веселицу по плечу:
— Поворачивайся, хозяин. Вон и ковшички, и чары уже на столе. Лей, да мимо не пролей, а мы песни петь будем.
— Скоморохов бы сюды!
— А то и гусляра…
— Гусляры князей забавляют. А мы сами себе и скоморохи, и гусляры.
Митяй глядел на всех с восторгом. Вот она жизнь! И четырех дней не минуло, как выехали из Новгорода, а сколько всего довелось повидать. Подле Ефросима-то робкой была его душа, а здесь робкому не место. Пили все помногу, еще боле хвастались. Митяй тоже хвастался — и никто над ним не смеялся, слушали с уважением, как равного…
А Веселице почему-то вдруг сделалось грустно. И зря ластилась к нему Малка, зря старался рассмешить Ошаня.
Под утро иные спали в ложнице — вразброс на половичках, иные — в горнице на столах. Только Ошаню и Веселицу не брал крепкий мед.
Ушла Степанида. Поводя вокруг себя покрасневшими глазами, Ошаня говорил с угрозой:
— Пойду к попу Еремею. Хочешь, пойдем со мной?
— Не, — отвечал Веселица, мотая головой.
— Ну, как хошь, — обиделся Ошаня и встал из-за стола. — Спасибо, хозяйка, за хлеб-соль. Ввечеру ко мне наведывайтесь…
— Куды же ты? — забеспокоилась Малка. — Глянь-ко, едва на ногах стоишь.
— Мне бы ишшо чару, — икнув, сказал Ошаня и грохнулся посреди горницы на прикорнувшего воя. Вой только хмыкнул, но даже не пошевелился. Ошаня деловито подобрал под себя его ногу, устроился, как на подушке, и мигом заснул.
— Пора и нам спать, — позвала Малка Веселицу.
— Чо разговоры зря говорить, — сказал посадник утром, выслушав Веселицу. — Ведите пленника, поглядим, что за зверь…
Был он в хорошем настроении и не сонный, как вчера, — видно, предстоящая забава радовала его и бодрила.
Ошаня виновато замялся. Веселица почесал за ухом.
— Не гневайся, боярин, — начал дружинник. — Человечка того лихого мы и впрямь словили — вои твои соврать не дадут.
— Да за чем же дело? — насторожился посадник, с удивлением разглядывая ранних гостей. Были они с перепоя вялые и пришибленные — языки ворочались с трудом. Да это не беда — кто не пивал на радостях? Вон и сам боярин не много дней тому назад набрался на крестинах, едва в терем приволокли.
— Сбёг наш пленник-то, — пробормотал Ошаня, запинаясь.
— Как это — сбег? — сразу потух боярин. — Что ты такое бормочешь?..
— Все верно, — подтвердил Веселица, пряча глаза. — Сбег…
— Куды же сбег-то? — невпопад выпалил посадник.
— А кто его знает, — сказал Ошаня. — Сбег — и всё тут. Ищи ветра в поле…
— С вечера заперли мы его в надежном месте, а он сбег…
— Дурни вы, — в сердцах обругал их боярин, — почто сразу в мой поруб не привели?
— Поздно было. Беспокоить тебя не хотели…
— Али насмехаться надо мной вздумали? — разжигал себя посадник.
— Что ты, боярин! — замахал руками Ошаня. — Да как же это мы над гобою насмехаться-то стали бы?..
— Сами виниться пришли, — поддержал приятеля Веселица. — Ты уж нас прости…
— Ладно, повинную голову меч не сечет, — подумав, смягчился посадник. — Однако, велю я вас самих посадить в поруб, чтобы впредь неповадно было. Добрая наука — хороший урок. Эй, люди!
Вошли отроки.
— Отворите-ко темницу да киньте туды добрых молодцев. Пущай маленько поразмыслят.
Схватили отроки Ошаню с Веселицей под руки, повели через двор. А во дворе вои их ждут, Звездан с Митяем да Малка со Степанидой.
— Куды же это мужиков наших повели? — завопила Степанида.
— А туды и повели, чтобы честной народ понапрасну не тревожили, — сказал оказавшийся рядом поп Еремей.
— Ну, Еремей, возвернусь из поруба, угощу я тебя!.. — замотался в руках у отроков Ошаня. — И ты, Степанида, гляди…
Ночной хмель еще не вовсе выскочил у него из головы. Отроки смеялись, держали Ошаню крепко, не больно заламывали ему руки назад — боялись повредить: мастеру руки да голова всего нужнее, а про добрые его дела знали все, Ошанины лодии славились по всей Ростовской земле.