В ином-то деле прижимист и скуп боярин, а тут, пожалуй, придется раскошелиться…
Через два дня, точно к условленному времени, явился Одноок на княж двор.
Перед тем как ехать, придирчиво оглядел воев и остался доволен. Не каких-нибудь хилых людинов собрал он в дружину, а всё рослых мужиков. Не старенькие кольчужки на них, а почти на всех — добротные дощатые кольчуги. Шлемы блестят на солнце, в руках — не грабли да вилы, а копья и мечи, у иных за спинами тугие луки, круглые тулы полны острых стрел.
Сам боярин тоже для себя постарался: бронь надел дорогую, с серебряной насечкой, червленый щит на руке с солнечным кругом, меч на боку в дорогих ножнах.
Ладно. Прибыл он вовремя к детинцу, а у ворот — густая толпа. Со всех сторон стекаются боярские дружины. Шум стоит и гвалт, каждому хочется впереди других ко князю попасть. Не один Одноок такой хитрый, другие тоже кое-что соображают.
Но больше всего расстроился боярин, когда увидел Конобеевых мужей. На что он расстарался, а Конобей его далеко переплюнул. Краше его воев не было во всей толпе.
Стегнул Одноок своего коня, врезался в самую гущу. Стал распихивать мужиков, помахивать плеточкой:
— А ну, посторонись! А ну, дорогу боярину и его коню!..
Конобей тоже кричал с другого края и понукал своего сивого.
Сшиблись бояре, уставились друг на друга:
— Я первой!
— Нет, я!
Дружинники тоже стали переругиваться между собой:
— Наш боярин завсегда впереди!
— А вот не видал ли кукиша?
Конобей сказал Однооку:
— Брюхо у тебя, боярин, ползет по земле. А все туды же.
На что Одноок отвечал:
— Оттого и черевист, что не тебе ровня. Ты-то на худых своих хлебах и воев трое ден не кармливал. Гляди, как бы не попадали они с коней.
— Ловок ты, да и я не прост. Не мои вои не кормлены, а твои. И лошаденки в твоей дружине — кожа да кости.
— Со злости ты все, боярин, — сказал Одноок. — А в моем старейшем роду таких-то бояр худородных, как ты, и в тиунах не держивали. Посторонись-ко, не срамись пред князем…
— Сам посторонись.
— Кому сказано?
Рассердился Одноок, ожег плеточкой Конобеева коня. Взвился конь, заржал, едва не вывалил седока.
— Ну, гляди — закричал Конобей и своею плеточкой не коня, а самого боярина угостил по плечу.
Неслыханное это было оскорбление, не видано было, чтобы боярин бил боярина — да еще при холопах, да еще на виду у всего города. Перегнулся Одноок через гриву своего коня, вцепился пятерней Конобею в холеную бороду.
Выпучил глаза Конобей от неожиданности, покачнулся в седле, замахал руками, закричал не своим голосом.
На крик его вышел из ворот Кузьма Ратьшич:
— Что за гам у княжого двора?
— Срамит меня Одноок, Кузьма, худым боярином называет, — пожаловался Конобей.
— Разберись, Кузьма, — сказал Одноок. — Пошто прет впереди меня Конобей на княжой двор?
— А ты пошто прешь? — снова не вытерпел Конобей.
— Кшить вы, горластые петухи! — оборвал их Ратьшич. Степенно оглядел столпившихся у ворот вершников.
— Ты, Конобей, въедешь первым, — сказал он. Одноок побелел от обиды. — А ты, Одноок, пойдешь со Словишею в головном отряде. Великую честь оказал тебе князь… Нынче же разъезжайтесь по домам и дружины держите в сборе. Мужиков не распускать, кормить коней вволю…
Гордо выпрямился Одноок — пущай первым въезжает на княжой двор Конобей, пущай хвалится, а под хоругвью первое место — его…
…Всеволод остался доволен смотром. Стоя на гульбище, придирчиво оглядывал проезжавших перед ним воев. Уходя, подтвердил сказанное Кузьмой:
— Ждите знака моего. А покуда мужиков и коней кормить справно — ни хлеба, ни овса не жалеть.
И еще, прикинув, повелел князь каждому боярину снаряжать с собою обоз — муки взять, меду, овса, бычков на мясо, кольчуг, топоров и копий и прочего разного снаряжения.
Последнее больно кольнуло Одноока, да и не его одного: уж не слишком ли накладна княжеская забава? Не разорит ли он их?..
Но князя ослушаться никто не посмел, никто и слова не проронил поперек, зато, разъезжаясь из детинца, ворчали бояре:
— Сколь годов жили спокойно, не знали забот, тягот. Али нам в своих вотчинах худо?
— Чужая беда — не наша. Нам делить нечего.
— И почто князю не живется? Куды глядит, чего ищет на стороне?
Однако Одноок вольными разговорами баловаться остерегся. Смекал он, что есть у Всеволода повсюду свои глаза и уши. А от того, что выскажет он наболевшее, заботы не убавится. Как бы не прибавилось, как бы не захиреть от тех забот.
Помнил, хорошо помнил Одноок, да и все помнили строптивого соседа по воршинским угодьям — боярина Четверуху. Крепко стоял он на земле, старинного был роду. Его-то отец еще с Мономахом Владимир ставил, а после погиб где-то в половецких степях. Четверуха с Кучковичами спутался, за Ростиславичей стоял, с Моизичем и Захарием знался и даже уходил с Мстиславом в Новгород, но в ту суровую пору неведомо как пронесло мимо него беду.