Радовались широкому простору отвыкшие от света глаза дружинника. Сворачивая коня, подолгу простаивал он на высоких взлобках, жмурясь, оглядывал поля, на которых тут и там виднелись белые рубахи мужиков, вышедших с утра на первые зажинки ржи. Верно в шутку говаривают по деревням: «Сбил сенозарник спесь, что некогда на полати лезть».
Выехал Веселица на край поля:
— Бог в помощь!
— Дай и тебе бог крепкого здоровья, — отвечали, кланяясь, мужики.
Много уж копен торчало по всему сжатому полю, а еще больше оставалось на корню спелого хлеба. Хороший был урожай в этом году, сытной обещала быть зима…
Ближе к Москве больше становилось просторов, но под самым городом пошли сплошные леса. Поздней ночью постучал Веселица в наглухо запертые ворота.
Что да как, долго расспрашивал его въедливый страж, прежде чем пустить на ночлег.
Спал Веселица у попа Пафнутия на сеновале — в избу идти не захотел: душно было. Утром, ни свет ни заря, снова отправился в путь. Спешил Веселица ко времени быть во Владимире, князя не хотел гневить, да и самому не терпелось встретиться со старыми своими друзьями.
Ввечеру, проезжая через Потяжницы, услышал Веселица шум за плетнем. Не то баба плакала, не то всхлипывал мужик.
— Эй, кто там есть живой? — крикнул он, не слезая с коня.
Всхлипы прекратились, и из-за плетня высунулась женщина со сбившимися волосами. Глаза в глаза встретился с ней Веселица взглядом.
— Ты что ревешь? — спросил озадаченный дружинник.
— Да как не реветь-то, коли мужика мово взяли?
— Куды взяли-то?
— На рать, куды ж еще?.. А мужик мой хром и на один глаз слеп. Какой из него пешец?
— Ты, баба, говори, да не заговаривайся, — оборвал ее Веселица. — Хромых и кривых и прочих всяких убогих князь наш в войско свое не берет…
— То князь, а то боярин…
— Да кто же боярин-то у вас?
— А Одноок. Днесь водил он казать дружину на княжой двор, так самых крепких мужиков отобрал, и коней добрых, и кольчугу справную. А утром явился его тиун да на мужика мово и накинулся. Ты что, говорит, прячешься по углам, яко таракан? Ты почто не хочешь служить князю?!
— Эко наговорила ты мне всего, баба, а что-то не верится, — покачал головою Веселица.
— Да мне-то почто врать?
— Твой мужик…
— А я тебя о заступе не прашивала, сам кликнул. Вот и езжай себе мимо.
Веселица пристально посмотрел на бабу — нет, не врет она, слезы ее от горя, а не от хитрости.
— Что ж, одного твово, хворого-то, и взял Одноок? — спросил он.
— Почто одного? Не одного. Вон и Киршу взял, а он грудью скорбит, одною ногой в могиле. Да и Толпыга не краше Кирши. Жатва на носу, вот и оставил боярин крепких-то мужиков — так ему, знать, сподручнее…
И баба снова залилась громким плачем:
— И почто все горести на мою голову?!
— Сгинь ты! — рассердился оглохший от ее крика Веселица. — Лучше толком сказывай, где вашего тиуна искать.
— Фалалея-то?.. Да где ж его искать, как не у Сюхи? Тамо его и ищи…
Перестав всхлипывать, баба смотрела на Веселицу с затаенной надеждой.
— А Сюхина изба где?
— Вон с краю, — показала баба.
«Ах ты, боярин, ах, сукин сын», — со злорадством подумал Веселица, решительно направляя коня к Сюхиной избе.
На дворе у Сюхи кто лежал, кто сидел, прислонясь спиною к срубу, много было мужиков. Признал среди них Веселица и кривого на один глаз мужа давешней бойкой бабы.
Из двери выскочила босоногая растрепанная девка, увидев Веселицу, всплеснула руками и снова скрылась.
Пока дружинник спешивался, пока привязывал к столбику коня, на крыльцо вышел дородный краснорожий мужик в накинутом на одно плечо голубом опашне.
Поднимаясь на нижний приступок, Веселица спросил издалека:
— Это не ты ли Фалалей, Однооков тиун?
— Ну я, — ковыряясь ногтем в зубах, неохотно отозвался мужик. — А тебе пошто понадобился?
— Разговор наш впереди, не пустишь ли в избу? — сказал Веселица.
— Изба не моя, не я тут хозяин, — буркнул тиун. — Говори, с чем пожаловал?
— Фалалеюшка, — бархатно позвали из избы. Отволокнулось оконце, и в его проеме показался круглый и хмельной бабий лик.
— Чего тебе? — недовольно поморщился тиун.
— Это кто же к нам пожаловал? — бесстыже улыбаясь, повернулось круглое лицо к Веселице.