— Еще мужичков потряс… Так… Маленько…
— Ну?
— Рухлядь всякую…
— А еще, княже, схитрил Одноок, — вставил Рать шич. — Людишек бы его поглядел. Кого в дружину взял — срамота!
— Напраслина это, Кузьма, — смешался Одноок. В животе его забурчало, к горлу подкатила тошнота.
— Напраслина? — усмехнулся Кузьма. — Не играй с огнем, боярин. Тот к добру не управит, кто лукавит в делах.
— Куды шел ты? — спросил князь, перебегая глазами от Кузьмы к Однооку и снова к Кузьме. — Аль на поганых собрался?.. Смоленский мужик — тот же наш, русский. А ты бесчинствуешь, как в половецком стане. Что скажет Давыд? Каково пойдут с нами смоляне ко Чернигову?
Случись у себя такое, ни за что не спустил бы Однооку князь. Но здесь разговор был иной:
— Чтобы всё вернул, до маковой росиночки.
— Всё верну, княже.
Беседовать и дальше с боярином у Всеволода не было охоты.
Ратьшич тронул Одноока за плечо:
— Вставай. Не видишь разве — простил тебя князь.
— Простил ли? — с надеждой встрепенулся боярин.
Всеволод тяжело молчал.
— Простил, простил уж, — подтвердил Кузьма. Всеволод кивнул:
— Да не срами воинства нашего. А то гляди у меня, боярин…
Одноок поспешно ткнулся в половицу лбом. Выставив зад, попятился к двери, бормоча:
— Спасибо тебе, княже милостивый… Бес попутал… Как есть, бес… Нечистая сила…
Выпятившись за дверь, тяжело поднялся, кряхтя и охая. Кузьма Ратьшич вышел за ним следом.
— Жив, боярин?
— Ох, жив…
— Живи покуда. Да впредь позорчее оглядывайся.
Вернувшись к себе на двор, где жил постоем, боярин кликнул тиуна. Явился Фалалей, розовощекий и веселый:
— Звал, боярин?
Исподлобья, будто видит впервые, окинул Фалалея взглядом Одноок. С удовольствием наблюдая, как опадает лицо тиуна, сказал строго:
— Твой язык про меня по Смоленску разблаговестил?
— О чем ты, боярин?
— Кто по церквам оклады сдирал с икон?
Фалалей захлопал белесыми ресницами, но промолчал. Боярин посохом ударил в пол так, что выбил щепу:
— Ты сыщи-ко мне зачинщиков, Фалалей, не то самому несдобровать!
— Всё исполню, боярин! — облегченно вздохнул тиун и кинулся за дверь.
Мужики во дворе, сидя вокруг черной медяницы, хлебали жидкое сочиво. На Фалалея покосились с опаской, отложили ложки.
— А ну, сказывайте, ратнички, — со зловещей ласковостью в голосе проговорил тиун, — кто оклады сдирал по церквам с икон? Кто купцов обижал и посадских мирных смолян? Ты?! — ткнул он пальцем в одного из мужиков.
— Бог с тобой, Фалалей, — с испугом отстранился мужик.
— Тогда ты?!
Другой мужик перекрестился истово:
— Напраслину возводишь, тиун.
Притаился за спинами мужиков одноглазый и хромой. Фалалей отыскал его быстрым взглядом:
— А ну-ко, подымись, Овсей…
— Не я это, тиун, — пропищал калека.
— Ты подымись-ко, подымись. Почто за спины прячешься?
У Овсея мурашки поползли по спине, холодом подернулись остановившиеся глаза.
Тиун молча потянул из ножен меч. Калека заверещал, упав на колени, пополз к плетню.
У Фалалея лицо перекосилось от злобы…
— Ни про что погубил Овсея тиун, — зашептались мужики, когда Фалалей удалился.
— Тсс, — предупредил кто-то, — гляди да помалкивай. А калеку с того света все равно не вызволить…
Оттащив порубленного Овсея в тенечек под избой и еще немного пошептавшись, мужики снова вынули ложки и сгрудились вокруг котла…
Ночью плохо спалось Веселице. Долго ворочался он с боку на бок, почесывал занемевшие бока, вздыхал и таращил открытые глаза в потолок.
На владимирское приволье отлетали беспокойные мысли дружинника, видел он, словно въявь, озерную ширь за Переяславлем, спокойную Клязьму, нарядное торговище у Золотых ворот. Вспомнились ему и Малка, и Мисаил, и так сладко-тоскливо сделалось ему, что уж и вовсе стало не до сна.
Хорошие мысли с дурными об руку идут. Никак не мог он стряхнуть с себя пугающее видение: будто крался Вобей за ним по пятам, будто насмехался…
Сел Веселица на лавку, поглядел на похрапывающего рядом Звездана, встал и тихонько, на цыпочках, вышел из избы.
Под склоном высокого берега медленно катился неширокий в этих местах Днепр. Полный месяц плыл над его просторной гладью, и освещенный сад на задах избы был подернут голубоватой, серебрящейся дымкой. По узкой тропинке, с трудом пробираясь между кустов и боясь оступиться, Веселица спустился к воде.
На скользких, вдающихся далеко в реку мосточках он разулся и, сев, свесил ноги. Волна была ласковой и теплой.