Он взял холодную руку Гребешка и ткнул себя ею в грудь. Под рубахой у Вобея было горячо и влажно.
— Ну?
— Воистину, жив.
— То-то же…
Но живой Вобей был опаснее мертвого. Слышал Гребешок, как очистил он Одноока, а такое боярами не прощается. Лихой человек Вобей, ему и жизнь загубить — все равно что раз плюнуть.
— Почто меня разыскал, почто по лесам бродишь? — спросил мельник.
— На все твои «почто» ответ у меня один: нет мне во Владимире приюта, а дальше податься некуды. Буду жить у тебя.
— Погубить меня вздумал?
— Рано ишшо. Ишшо покормлюсь у твоих хлебов… А там погляжу, там видно будет.
Угрожал Вобей, над мельником издевался. Держал его руку в своей, будто в волчьей пасти.
— Господи, помилуй, — прошептал Гребешок, пытаясь высвободить руку. — И допрежде не давал ты мне спокою, как был конюшим, и снова на мою голову. Хоть Дунеху не тронь…
— Дура она у тебя, сама придет…
— А ты не озоруй.
— Ладно. Не по мне эти потешки. — Вобей помолчал. — Не бойся меня, мельник, я тебя не трону. И Дунеху не трону. На что она мне?..
— А как народ нагрянет?
— Не бойсь, днем меня и с огнем не сыскать, а ночью доброго человека не нанесет…
На дворе все так же мело жухлые листья и иголки с еловых лап. Гребешок привалил дверь мельни бревнышком, кутаясь в сермягу, вошел первым в избу, покашлял, высекая огонь.
— Дунеха, эй, Дунеха, — пошевелил он жену.
— Чего тебе? — с неохотой проговорила она.
— Вставай не то… Гость у нас.
— Какой ишшо гость? — лениво пробормотала Дунеха и, не подымая головы с подушки, перекрестила рот.
— Вобей вот пожаловал, — сказал мельник.
Жена резво приподнялась на локте и уставилась на расположившегося возле стола, по-хозяйски уверенного мужика.
— Здорова будь, Дунеха, — сказал Вобей, подмигивая.
Баба ойкнула и потянула на грудь свалившуюся дерюгу.
— Ну, чо рот разинула? — набросился на нее Гребешок. — Чай, не чужой человек. Вставай, да поживее.
Дунеха опустила на пол ноги, напялила рубаху — Вобей не спускал с нее глаз.
Гребешок сказал:
— Помни про уговор…
— Как же, помню, — не переставая улыбаться и не спуская по-прежнему глаз с Дунехи, кивнул Вобей.
Баба, быстро двигаясь по избе, накрыла на стол. Гребешок сел пртоив Вобея, долго и пристально смотрел, как он ест. Дунеха вернулась к лежанке, села, быстрыми пальцами переплела на груди косу.
Насытившись, Вобей отодвинул миску с пареной репой, срыгнул и грязным ногтем поковырял в зубах.
— Ране-то лучше угощал, хозяин.
— Ране гости за полночь ко мне не хаживали.
— Теперь будут хаживать, — пообещал Вобей и по-привычному ухмыльнулся.
Дунеха прыснула и раскатилась мелким рассыпчатым смехом. Гребешок нахмурился, смахнул ладонью хлебные крошки со стола. Подождав, пока жена успокоится, спросил гостя:
— Куды укладывать тебя, и в толк не возьму. Сам видишь, изба наша мала.
— Пущай ложится с нами вместе, — сказала баба.
Гребешок почесал пятерней в затылке:
— И тo — хоть с собою ложи…
Долго судили-рядили, но так ничего не придумали: ни подстилки, ни шубы лишней у Гребешка не было, а сермягой — только укрыться.
— Хоть и в тесноте, но не в обиде, — сказал мельник. — Бабу к стене положим, я посередке, а ты с краю…
Так и легли. Тесно было. Жесткая лежанка жгла бока. Дунеха дышала ровно, но не спала, Вобей уснул сразу.
«Эвона как поворотило его, — думала о нем баба с жалостью. — А ведь был мужик справной, не то что мой Гребешок…» Ткнувшись носом в стенку, со сладкой истомой вспоминала, как в былые дни наведывался Вобей на мельницу с целой сворой Однооковой дворни, как ходил по двору, поигрывая плеточкой и покрикивая на услужливого и покорного Гребешка. Светлые это были дни, радостные. Прогнав мельника с подводами в город, Вобей сильными руками тискал Дунеху на этой самой лавке, под этими самыми образами. Так же бесстрастно, как и ныне, высился над лампадкой деисус, так же ветер подвывал под дверью, так же верещал в углу сверчок…
Вздохнула Дунеха, покрылась гусиной кожей от нетерпенья, приподнялась на локте взглянуть на спящего Вобея.
Не смыкавший глаз Гребешок влепил ей затрещину:
— На кого пялишься?
Дунеха обидчиво хмыкнула:
— Чего дерешься-то? Водицы испить я, в груди жжет…
Гребешок выругался, но дал жене выбраться. Перелезая через Вобея, баба прильнула к нему грудью — Вобей даже не шелохнулся. Дыхание затрудненно вылетало из его раскрытого рта.